8

 

— Я одного не пойму, — сказал Тема, поставив перед Вовой большую кружку с горячим кофе. — Тебе зачем этот комбинат ебучий?

Они сидели на длинном диване в большой, а по меркам Темы гигантской гостиной трехкомнатной сталинской квартиры. Косой прямоугольник желтого света осторожно выглядывал из коридора, а в самом зале стоял полумрак. За широченными окнами гостиной виднелся гребень покатой жестяной крыши, а над ней густо и сине нависало бездонное, зимнее небо с робко мерцающей одинокой звездой. 

— Не надо, — сказал Вова, когда его друг двинулся к выключателю. В полумраке было лучше. Уютней. Он хлебнул исходящее паром кофе. На языке осталось густое, землистое послевкусие шершавой кофейной гущи, скопившейся на дне стакана. Медленно выдохнув, Вова расслабился и осмотрелся. 

В прошлом квартира принадлежала дедушке Темы, богатому старику с дрожащими от Паркинсона руками. В советское время дедушка был одним из комбинатовских шишек. После развала, дорвавшись до денег, он превратил советскую квартиру в пышное, бежевое нечто, полное вензелей, тяжелой мебели из красного дерева и пыльного хрусталя. Год назад дедушка начал говорить с невидимыми людьми и кончил тем, что, послушавшись одного из них, выпрыгнул из окна. Так квартира досталась Теме.

В его руках квартира стремительно теряла прежний лоск. “Лишнюю” мебель Тема сдвинул в угол и накрыл пледом. Уборки проводились нечасто, по углам волочились клочья кошачьей шерсти, смешанной с сором, на спинках диванов и кресел комками лежали футболки. Да, без света было лучше — как снег прятал обветшалый ленинский район, так тьма скрадывала безвкусное, неопрятное жилище Темы.

— И все-таки? — спросил Тема, развалившись на другом конце дивана и с насмешкой глядя на друга. — Вопрос остается неизменным. Нахуя, а главное — зачем?

Вова вздохнул и смерил друга взглядом. Тот, как обычно, сидел без футболки, обнажая розовое, мясистое тело, поросшее рыжеватыми колечками волос. Полные округлые руки поочередно мяли резиновый эспандер. Бойкие, полные тлеющего жизненного огня глаза насмешливо щурились — если вглядеться в эти глаза, то казалось, что они всегда готовы вспыхнуть, что Тема, весь какой-то ладно скроенный словно создан для кипучей деятельности. Ощущение было ложным. Не было для Темы ничего ненавистней работы.

— Я уже говорил, зачем, — уклончиво сказал Вова.

— Говорил, так я не пойму, — Тема почесал кудрявую светлую шевелюру.

— Я хочу на комбинат, потому что иначе — непонятно.

— Как это?

Вова потряс головой.

— Не непонятно, а, ну…

— Ну?

— Невыносимо?

— Ты меня спрашиваешь?

— Нет. 

Вова молчал, пытаясь понять, как лучше выразить свое чувство. Я ведь уже про себя много раз это думал, вспомнил он с тоской, но словами сказать то ли не могу, то ли не хочу, то ли боюсь, что меня переубедят.

— Я уже говорил…

Тема зевнул.

— Я уже говорил, что в универе плохо.

Они познакомились в учебном заведении, куда Вова пошел после 9-го класса. Заведение гордо именовалось “колледжем”, но его учащиеся ласково называли его “шарагой ебаной”. Выпускники шараги получали право легко поступить в главный городской университет, где обучались рабочие для комбината. 

Вова не знал, что делать после школы, и потому пошел в колледж, надеясь, что профессия даст ответ на вопросы; в колледже он попал на практику, где ужаснулся от ожидающей его судьбы и, чтобы избежать ее и, не зная, что ему делать дальше, он подался в универ; попав в универ, он понял, что понятней жить не становится, и решил пойти на ебучий завод, потому что…

— Там я время не буду терять.

— Как это?

— Хотя бы деньги получу.

— Мммм, — Тема хмыкнул. — Деньги. Ради денег пошел, так?

— Да нет, — Вова отхлебнул кофе и поставил кружку на журнальный столик, заваленный вывернутыми, поблескивающими фольгой упаковками от конфет, шоколадок и батончиков. — Знаешь, я вот пошел в сентябре на первую пару “истории металлургии”.

— Звучит пиздец как интересно.

— Это и правда интересно звучит! — не согласился Вова. 

Он вспомнил, как вошел за тяжелые ворота университета и впервые почувствовал жизнь. 

В шараге почти все преподаватели в лучшем случае относились к ученикам равнодушно. Остальные подростков презирали. Те охотно платили той же монетой. Изредка встречались те, кто работал на совесть и видел в них людей. Они вызывали в Вове лишь тоску, словно бы подчеркивая равнодушие и отвращение остальных. Он вспомнил старые туалеты, пропахшие резкой, тошнотворное вонью насвая, и толпы несовершеннолетних, курящих прямо на ступеньках перед входом в шарагу, и густой мат, и Боже ты мой, ведь почти каждый из мальчишек, с которыми он учился, был хорошим, неглупым, но как будто бы непонятно куда и во что устремленным, словно бы у них был сбит прицел в жизни — сука, (Вова провел ногтями по бедру), они, ходя в шарагу четыре года своей жизни, весь смысл жизни видели в том, чтобы пропустить как можно больше пар и отправиться по своим делам — бухать, развлекаться с девочками, возиться с машиной, а откуда у несовершеннолетних была машина, да и я сам-то был не лучше, только время тратил не на травку и не на девчонок, потому что я урод, а на компьютерные игры, и—

— И что? — спросил Тема.

— А то, что зашел лысый мужик. Толстый. И начал рассказывать, что сто тысяч — маленькая зарплата, и, мол, мы вот что хотим получать? И сказал, что на комбинате, дай Бог, получим тридцать. И почти посмеивался. При чем тут история металлургии? Хуй знает. — Тема хрюкнул. — Потом он начал пересказывать какую-то книгу про успех. Мол, как надо действовать по жизни. И тридцать минут объяснял, что такое бутылочное горлышко. Говорит, знаете, что такое ботлнэк? Ботл — бутылка, нэк — горло. Он даже сука нарисовал его зачем-то. И потом он говорил все быстрее, и хотелось спать, а он все горячился. Так горячился, что начал потеть. Под конец пары у него на спине и под мышками уже пятна пота появились, а когда звонок прозвенел, он мокрый насквозь был. На следующую пару было то же самое. А потом, под конец семестра, он сказал, что надо принести презентацию на тему истории металлургии. Любую. И что думаешь? Он ее не проверял. Он смотрел ее быстро, при мне, я сам видел, просто тыкал пальцем на стрелочку “вправо”, и все. И за это ставил пятерку. Я потом читал про него. Там в коридоре висят постеры. Как он на деньги университета ездит по разным странам на конференции и защищает один и тот же проект. Там прям по годам, начиная с 2003. Он в Америке, он в Германии, он в Японии, потом опять в Германии, потом в Италии… и везде он, только толще с каждым годом. Да ему насрать на историю металлургии! Ему лишь бы по странам кататься. Лишь бы деньги давали командировочные. Мне его горлышко бутылочное в хуй не тарахтело. Пусть на него сядет. И знаешь, что? Везде то же самое. Каждая пара. Изредка попадаются нормальные преподаватели. Я просто не понимаю… 

Вова умолк, потянул к себе кружку и понял, что, пока рассказывал про универ, все выпил. На дне темнела густая кашица. Вова ощущал лихорадочную энергию, его пальцы дрожали, и он сцепил их. 

— То есть ты просто бежишь? — спросил Тема.

— Я не бегу… — Вова подумал. — Я ищу. Где-то же должно все работать. Где-то все правильно и я там буду на своем месте.

— Свое место, — насмешливо передразнил Тема. — Все это хуйня.

— А что не хуйня? 

— Чилл.

— А?

— Чилл, — спокойной сказал Тема, потянувшись. — Я буду в универ ходить, пока не закончу, пока родители бабло дают. А потом хрен я пойду на комбинат гнилой. Я куда-нибудь в Озон пойду. Квартира есть, много мне не надо. Устроиться на непыльной работе, жить ради чилла. Ютубчик, игры… и все. Чилл.

Вова нахмурился. Он на секунду представил себя, идущего каждый день, с утра, куда-нибудь с единственной целью протянуть до конца рабочего дня, и содрогнулся, когда в голове возникла картина, как он возвращается с этой обрыдлой работы один, с ощущением пустоты, по темным, заснеженным улицам ленинского района.

— Ты чего рожу такую скрючил? — засмеялся Тема.

— Нет, — просто сказал Вова.

— Нет так нет. Кому что.

— Я пойду.

— Ага. Играть будешь?

— Нет, спать хочу.

— Вот, начнется, — Тема притворно состроил несчастную мину. — Теперь из-за завода твоего даже не поиграем.

— Поиграем… — Вова встал. — Еще поиграем.

Пожав другу руку, Вова быстро, через ступеньку спустился вниз. На улице поднялся ветер и задул в глаза, высекая слезы. Глядя на темные силуэты огромных домов, Вова понял, что на лице его растянулась легкая улыбка. Возвращаясь от Темы, Вова всегда улыбался. Впервые за день он побыл собой и выговорился.

 

9

 

Формально Вова жил в ленинском районе, а по факту — на ее границе, последней улице, которую выстроили много позднее, и поэтому состояла она из кирпичных, блеклых хрущевок. Вова нравился его дом, особенно летом, когда он тонул в зелени. 

Дом выходил торцом на узкую улочку, вдоль которой лежали ржавые трамвайные рельсы. Под неровным светом фонаря у разбитой и размалеванной остановки ежился от ветра и курил мужчина.

Из окна угловой квартиры лился ровный желтый свет. Взглянув на него, Вова ощутил странное удовлетворение. Поддавшись порыву, юноша подошел к окну. Может, ему показалось, но уютный свет, падая на его лицо, грел щеки и нос. 

В окне появилась девушка в мешковатой серой пижаме. Зачем-то погладив толстые черные косы, лежащие на узких плечах, она села на подоконник и подняла на него длинную ногу в мешковатых штанах. Ее большие, темные глаза задумчиво смотрели в темноту. Вова сглотнул — он понимал, что поступает неправильно, но ничего не мог с собой поделать; спокойное лицо девушки, ее вздернутый нос, розовые полные щеки завораживали его, он словно бы смотрел не в окно, а на картинку. 

Девушка закурила; тут она вздрогнула, заметив Вову.

— Извините, — сказал он, краснея. — Я просто…

Он умолк.

Она приоткрыла окно. Ее глаза смотрели осмысленно и теперь пронзали насквозь.

— Съебался, чудовище, — хрипло сказала она и харкнула Вове под ноги.

Он съебался.

 

10

 

Бабушка встретила его прямо в прихожей. Плохой знак, подумал Вова, медленно снимая пуховик. Спиной он чувствовал пристальный, тяжелый взгляд, и чем дольше взгляд впивался в него, тем сильнее грудь резала тревога.

— Фарш… от дяди, — сказал Вова, протягивая пакет бабушке. Она кивнула и взяла пакет. 

На бабушке был вечный застиранный лиловый халат. Вся она, грузная, чуть клонившаяся на бок из-за больного колена, плотная и грузная, была словно вылеплена из тяжелой, сырой глины. Короткие, крашеные в ржавчину жесткие волосы курчавились над квадратным лицом. Под тяжелым, изрезанным морщинами лбом поблескивали умные глаза-щелочки, в кончик длинного носа вцепились квадратные очки.

Просто дай мне уснуть, просто пусти меня, и молюсь всем высшим силам, чтобы ты не знала—

— А я знаю, — сказала она. Вова поперхнулся.

— Отку…

— Мама, — ее тон звенел возмущением и обидой.

БЛЯТЬ.

Вова юркнул мимо бабушки на кухню и налил себе стакан кипяченой воды. Пол за его спиной заскрипел под тяжелыми шагами. Каждый из них все сильнее путал его мысли. Он вдруг ощутил свои пылающие щеки.

— И скажи мне на милость, куда это ты уходишь?

— Пить хоте…

Раздался жестяной грохот — она, кажется, швырнула фарш в раковину. Вова съежился и ощутил, как по спине щекотно скользит струя пота.

— Почему я все узнаю всегда последней? — юноша стоял к бабушке спиной, но знал, что прямо сейчас она упирает одну руку в бок. — Почему я всегда и всегда узнаю последней? Почему ты отвернулся?

Юноша повернулся к ней. Бабушка стояла, упирая руку в бок. Он старался смотреть равнодушно. Спокойно. И говорить тоже. Любая интонация и любой жест, воспринятый неправильно, равнялись смертельному оскорблению. Он знал. Он знал. 

— Понимаешь, — сказал он, — я ведь хотел сказать.

Он сделал паузу. Кажется, тон правильный. Идеальный. За годы подобных разговоров он научился попадать в нужную ноту, в его голосе в идеальной пропорции звучали уважение, добродушие и уверенность. Лицо бабушки не изменилось — густые брови приподняты, рот приоткрыт, но глаза — кажется, — обрели мягкий блеск. Хороший знак.

— Но я же не знал, возьмут меня или не возьмут. Там…

— Ты же пить хотел?

Вова хотел было сказать, что передумал, но зачем-то виновато улыбнулся (за что сразу себя возненавидел) и принялся пить, дрожа от обиды. 

— Я просто не понимаю, — голос ее звенел все сильнее. — Все есть. Учись. Даем учиться! Нет! Ты куда-то идешь! Тебе что, образование не нужно? Один год отучился просто так?

Нет, нет, ты проиграл, проиграл окончательно и бесповоротно; если только не получится сказать что-нибудь убедительное. Что-нибудь веское. Извернуться. НАПИЗДЕТЬ С ТРИ КОРОБА, почему-то подумалось ему. 

— Я перейду на заочное. Так делают…

— А-а-а, заочное, — она передразнила его тоном, говорящим, что она видит внука-пиздабола насквозь. — Только не ври мне. Тебе нахрен это не нужно, в универ ходить.

Обидней всего было, что она говорила правду. Только извращала ее в свою пользу. 

— Да, не нужно.

— Потому что ты ленишься. 

Сейчас про деда скажет.

— Такой же распиздяй, как твой дед!

— Я не ленюсь, просто не хочу туда ходить. Там все бессмысленно.

— А ты прям хочешь на завод? Тебе же практика не понравилась… А? Пойдешь на завод?

— А ты хочешь, чтобы я тебя послушал? И остался?

— Я для твоего же блага! Ты знаешь, что с тобой будет? Без образования нормального?

— Все будет хорошо, — сказал он, сам себе не веря. 

— Конечно. Все будет прекрасно. Все будет просто прекрасно! Пожалуйста! Я тебе просто так советую?

Нет, подумал Вова, царапая свое бедро, ты просто хочешь, чтобы было по-твоему.

— Ты уже один раз не хотела отпускать меня в Сочи. Говорила, там у меня отнимут паспорт и сделают гей-рабом для турков. 

— А я читала!

— Завтра я пойду на медкомиссию.

— Вместо пар?!

— Вместо пар! 

Вова тяжело дышал. Какой ужас, подумал он. Я сказал всего несколько предложений; и ведь ничего плохого я не сказал, а весь вспотел и ослаб. Каков пиздец, думал он, сглатывая слюну. А все потому, что настоящий разговор шел не словами, а интонацией и мимикой. Она стояла, широко расставив ноги, и говорила с ним рассерженным, обиженным тоном; он весь сжался и отвечал, чувствуя, как тон этот, такой страшный для него с самого раннего детства, терзает его внутри. Тон это был для него как кнут. Она, кажется, и не догадывалась об этом, хлестая его этим тоном неосознанно каждый раз, как хотела получить над ним власть. Раньше тон этот доводил его до слез. Теперь же его душил гнев. Она стала говорить еще что-то. Про будущее, про доверие, про образование. Вова вдруг зарычал, и, чувствуя перед глазами темную пелену, выплюнул:

— Я завтра! Иду на медкомиссию! 

— Пары…

— В ПИЗДУ ПАРЫ! — гаркнул он.

Бабушка вся съежилась, побледнела и отступила. Он бросился в свою комнату, ненавидя себя до глубины души.