1

 

Небо над первой проходной магнитогорского металлургического комбината было грязным, будто бы гигантские трубы окончательно загадили его за почти век работы. Замызганные машины ровными рядами тянулись по площади, а над ними монументально возвышался мрачный, засиженный голубями Ленин. Мужчина в темно-синей куртке комбината неспеша обходил машины, размахивая кожаным портфелем.

Кто вообще носит такие портфели, подумал Вова, переминаясь с ноги на ногу на остановке. Чистый, строгий голос объявил, что он приехал на остановку “первая проходная” еще пятнадцать минут назад, но он зачем-то торчал на остановке, не решаясь пересечь влажную грязную дорогу. Что-то заставляло его стоять и жадно глазеть на место, с которым он собирается связать свою жизнь.

Связать жизнь? Осторожнее со словами, мальчик, слова материализуются, как говорила мама Вовы. Увольте. Полгода. Не больше. Не больше.

Хотелось чего-то приятного и привычного. Например, пива. Да, холодного пива, и плевать, что сейчас грязный, промозглый уральский март. 

Взгляд Вовы лениво переместился с Ленина на пластмассовые белые двери первой проходной. Они чужеродно смотрелись в монументальном сером камне самой проходной. 

Левее дверей сплетались в стилизованный рисунок острые края пафосного барельефа: рабочие с мрачными, сосредоточенными лицами шли к трубам завода, дымящего на горизонте. Даешь план! Пятилетка за три года! Ура!

Кто-то громко чихнул. Вова повернулся. Сгорбившись, на остановке стоял мужчина с серым, небритым лицом, таким плоским, будто кто-то вдарил по нему кирпичом, оставив вмятину. Углом рта мужчина сжимал сигарету, морщась от дыма, лизавшего глаз. Правой рукой он вытащил из большого кармана куртки бутылку блейзера (“Блейзер? Его еще кто-то пьет?”) и жадно выпил половину. Ого. Даешь пятилетку за три года! Ура!

Вова тоскливо вздохнул, бросил последний взгляд на Ленина, словно ожидая от вождя поддержки, и отправился к отделу кадров.

 

2

 

Отдел кадров находился в широком здании с облупившимися колоннами. Два этажа — два ряда черных окон, отражавших грязное небо. Обойдя длинную, серую лужу, Вова бодро вскочил по ступенькам, положил руку на ручку двери и медленно выдохнул.

Пора. Пора. Пора.

Дверь толкнулась изнутри. Вова отшатнулся, давая дорогу небритому здоровяку в небрежно накинутой на плечи куртке. Он презрительно — кажется, презрительно, — глянул на Вову, доставая из кармана брюк сигареты.

Юноша скользнул внутрь, пока дверь еще не закрылась.

В коридоре было пусто.

Коридор этот, длинный, выкрашенный в холодный голубой цвет и выстеленный потертым линолеумом во вмятинах, напоминал десятки коридоров, в которых Вова бывал ранее — в школах, больницах и  государственных конторах. Все они были как под копирку: длинные, вытянутые и сумрачные. 

На стуле рядом со входом, борясь со сном, сидел грузный мужчина в форме охранника. На его поясе висела большая черная пластмассовая рация. 

Вова прошелся взад и вперед по коридорам. Он не знал, куда ему, и таблички на дверях не помогали. 

— Извините, — сказал он наконец охраннику. — Я хочу устроиться на работу. Куда мне?

Охранник подумал.

— В 112-й.

112-й кабинет был недалеко от охранника. На ее двери висела табличка. Она утверждала, что здесь работает АНДРЕЙ ВИКТОРОВИЧ ВАЛИН, специалист по найму, и указывалось время приема.

Ну, вот и оно, подумал Вова, и постучал в дверь.

Никто не ответил.

Вова подождал еще немного и постучал сильнее. 

Он сверился с часами работы — ошибки не было.

Третий раз он постучал так сильно, что по коридору прошло небольшое эхо, а охранник встрепенулся на своем стуле.

Тогда Вова постучал еще раз и потянул на себя дверь.

В квадратном кабинете с грязно-бежевыми обоями, за Г-образным столом из фанеры, за компьютером, сидел бледный мужчина и медленно что-то печатал.

Он неспеша поднял на Вову замученный взгляд.

— Вы что? — спросил он. — Разве я сказал, что можно?

— А ты не мог хотя бы сказать, что пока нельзя, уебан? — так Вова не сказал, вместо этого он вспыхнул, кивнул и закрыл за собой дверь.

Он подождал немного, размеренно шагая перед дверью туда-сюда. Внезапно у него возникла пугающая мысль, что мужчина тянет до обеда, но до обеда был еще целый час, и, наверное, это было бы слишком уж нагло или невежливо. Правда, решил Вова, мужчина не выглядил обходительным или воспитанным — наоборот, было что-то агрессивное в том, как он приподнял верхнюю губу, спросив “Разве я сказал, что можно?” Так приподнимает губу пес, обнажая зубы.

— Входите, — глухо раздалось из-за двери. 

Мужчина сидел за столом, сложив руки на коленях. В кабинете ничего не изменилось — ничего, что требовало бы времени, которое Вова стоял в коридоре. На столе не появилось никаких документов, большой шкаф-органайзер с квадратными ящичками стоял нетронутым. Скучно тикали стрелки часов за пыльным стеклом. Вова на всякий случай бросил взгляд на монитор — там был открыт тот же документ, и, кажется, курсор мигал на той же строчке.

Мужчина (Андрей какой-то, вспомнил Вова) выжидающе смотрел на него исподлобья.

— Я хотел бы устроиться на работу.

Мужчина продолжал смотреть. Вове на миг показалось, что тот спит с открытыми глазами.

— На комбинат, — подчеркнуто бодро продолжил Вова, доставая из пакета документы — аттестат, паспорт, диплом о завершении колледжа и корочку, свидетельствующую, что Вова получил почетное звание техника второго разряда.

Мужчина вздохнул, взял аттестат и, зевая, погладил шершавую корочку и выдавленные золотистые буквы.

— Кем устроиться? — спросил он.

— Ну, вот, — Вова ткнул в корочку. — Моя специализация — техник, я могу устроиться на любую позицию в цехе по обработке металлов давлением… по идее.

Мужчина хмыкнул.

— По идее? — переспросил он.

Вова неуверенно кивнул.

Мужчина отложил аттестат.

— Вы в армии служили? — вдруг спросил он.

— Нет, — медленно, осторожно ответил Вова, не до конца понимая, при чем тут это.

— Понимаете, вы хотите устроиться на комбинат. Это производство. Большое, сложное производство. Там люди, коллектив. С ними надо общаться. Уметь общаться! Понимаете. 

Вова молчал, уставившись на угол стола. Кажется, он не впечатлил мужчину своими коммуникативными навыками. Провалил первый тест, можно сказать. Он даже понадеялся, что ему откажут, испытал облегчение, но потом, вспомнив, чего будет стоить этот отказ, ощутил в груди сосущую тоску.

В повисшей тишине Вова явственно услышал зевок охранника на стуле.

— Вам не сюда, — вдруг сказал мужчина, бросая корочку на стол. — У вас нет высшего. Я занимаюсь людьми с высшим.

— Мне охранник сказал, — зачем-то сказал Вова.

— Вам на второй этаж, — продолжил мужчина, не слушая. — В 209-й.

Он повернулся к монитору и продолжил медленно печатать на желтой от времени клавиатуре. Вова сложил документы в пакетик и вышел в коридор.

 

3

 

Второй этаж ничем не отличался первого, кроме больших информационных панелей, полных фотографий, инструкций и списков. Вова краем глаза рассматривал их, выискивая 209-й кабинет. На выцветших фотографиях мужчины в спецовках жали друг другу руки или натянуто улыбались в камеру. 

209-ым кабинетом заправлял некий Гаврилин Петр Анатольевич, начальник отдела кадров. Вова потянул дверь на себя. Она не поддалась. Он постучал.

— Ждите, — сказал бодрый голос.

Вова вздохнул. Решив устроиться на комбинат, он ожидал чего угодно, но не того, что само трудоустройство превратится в пытку. В животе тихо заурчало. Вова снова прошелся по коридору и принялся читать одну из панелей. Громоздкие, выхолощенные бюрократические предложения путались, длинные слова разъезжались перед глазами. 

Он зачем-то подошел к 209-му кабинету и прислонил ухо к двери. Петр Анатольевич (Вова столько раз перечитал его имя, что запомнил), покашливая, возился с документами — сухо шуршала бумага.

Ноги Вовы начали затекать. В коридоре не нашлось лавочек, а пуховик вдруг стал тяжелым и жарким. Вова снял его и сложил на глубокий подоконник, а сам сел рядом. Он достал телефон с разбитым экраном, но, честно говоря, заходить ему было некуда, поэтому, глянув время, он достал из пакета с документами книгу и взялся за чтение, чувствуя, как в груди разгорается раздражение.

Замок на двери 209-м кабинете щелкнул. Вова ощутил прилив сил и облегчения, торопливо сунул книгу в пакет и, перебросив пуховик через согнутый локоть, подошел к нему. 

Дверь открылась, и в коридор вышел высокий, стройный мужчина в расстегнутом пиджаке пыльного цвета. Темно-синий галстук торчал в сторону дерзкой дугой. Над высоким лбом, пересеченным синей веной, свисала густая, гордо торчащая каштановая челка. .

— Я стучал, — напомнил Вова.

Мужчина, не отвечая, закрыл за собой дверь, достал из кармана ключ и закрыл кабинет. Он постучал костяшкой согнутого пальца по табличке на двери.

— Обед, — сказал он.

Бледно-голубые глаза Петра Анатольевича показались Вове лукавыми.

Не говоря ни слова, он ушел. Шел он так: выставлял вперед правую ногу, а правую тянул за собой, как мертвую, волоча ступню по земле. 

Обед, подумал Вова, чувствуя в груди закипающую злость. Разумеется, наступит обед, если ты будешь мариновать меня здесь по сорок минут. Обед.

Уже вернувшись на подоконник, Вова, взглянув на часы, понял, что до обеда еще 10 минут.

 

4

 

С обеда Андрей Анатольевич вернулся за десять минут до его конца вместе с низеньким мужчиной с бритой, прыщавой головой. Оживленно разговаривая про некоего “Саню”, они скрылись в соседнем с 209-ым кабинетом и закрылись там. 

Когда после обеда прошло пятнадцать минут, Вова вдруг почувствовал, как в левом виске болезненно пульсирует.

Еще через десять минут Гаврилин вышел из кабинета, насвистывая что-то. Он с любопытством глянул на книгу в руках юноши, но ничего не сказал. Вова тоскливо глядел вслед безвольно тянущейся в кабинет ступне.

Закрывая дверь в свой кабинет, Гаврилин, словно вспомнив что-то, бросил свой лукавый взгляд на Вову.

— Я позову, — ободряюще сказал он.

 

5

 

Он позвал Вову спустя десять минут. Тот за это время пережил все стадии горя, от злости до принятия, и не чувствовал ничего, кроме усталости и грызущего нутро голода. 

Гаврилин сидел за столом, в офисном кресле, и крутился влево и вправо, отталкиваясь здоровой ногой от пола. Насмешливо оглядев мешковатую, серую одежду Вовы, начальник отдела кадров спросил:

— Ну?

— Я хочу устроиться к вам на работу.

— Кем?

— Я техник. Обработка металлов давлением. 

— Подождите-ка… — Гаврилин, словно что-то вспомнив, забарабанил пальцами по столу, покрытому стеклом. — Вы что, недавно закончили колледж?

— Да.

— Когда?

— Год назад.

— Что же вы так затянули? Все с вашего потока уже устроились, работают… 

Вова молчал. Какое, собственно, это имеет значение? Устроились и устроились. Почему нельзя просто сказать, берете вы меня или нет, почему нельзя дать мне документы, чтобы я их подписал, если вы меня берете, почему все так через жопу, сука, и почему ты не перестанешь крутиться на офисном стуле, как будто тебе одиннадцать?

— А пойдемте-ка, — Гаврилин щелкнул пальцами, словно ему в голову пришла хорошая идея. — За мной.

Он встал и, подтягивая за собой ногу, проковылял в коридор. Закрыв кабинет, он подвел Вову к информационному стенду, где рассказывалось про комбинат.

— Читали?

— Нет.

— Зря… это ведь для кого вывесили? Не для нас, а для вас, — заботливо сказал Гаврилин. — Вот, читайте. Что тут написано?

Он ткнул желтоватым ногтем в один из документов. 

“ПАО МАГНИТОГОРСКИЙ МЕТАЛЛУРГИЧЕСКИЙ КОМБИНАТ — ЧАСТНОЕ ПРЕДПРИЯТИЕ, ОСНОВАННОЕ В…”

— Э, далеко, хватит, — сказал Гаврилин. — Что прочитали?

— Магнитогорский металлургический комбинат — частное предприя…

— Вот, именно частное, — торжествующе улыбнулся Гаврилин.

— Так, — сказал Вова.

— Понимаете, будь мы государственное предприятие, у нас был бы план по набору, мы были бы обязаны нанимать граждан… а так мы имеем право отказать кому угодно. Даже вам.

— Так, — сказал Вова.

— Хотя вы немного промахнулись, — продолжал Гаврилин. — У нас все-таки есть разнарядка — мы сотрудничаем с колледжем, и обычно нанимаем сколько-то человек после каждого выпуска. Но ваш выпуск был год назад, и мы сейчас будем нанимать студентов текущего выпуска. Я…

— Вы возьмете меня или нет? — спросил Вова сквозь зубы.

Гаврилин осекся, взглянув на Вову. Вова не знал, как он выглядел со стороны, но был уверен, что злобы или свирепости в его глазах не было, только бесконечная усталость. В сухом рту его разливался неприятный кислый вкус. 

Гаврилин цыкнул зубом.

— А почему я вас брать-то должен? У нас есть и другие люди.

— А вы смотрели в аттестат и оценки за колледж? — спросил Вова. — Ни у кого из них нет моих оценок.

Он сказал это почти стыдливо, но слова вышли сами собой. Он знал, что говорил правду; впрочем, он знал, что многого это не стоит, и догадывался, что и Гаврилин это понимал. Но, кажется, что-то в тоне юноши подействовало на Гаврилина.

— А пойдемте-ка со мной, — снова сказал он, щелкнув пальцами.

Они прошли по одному из коридоров. Гаврилин, не стуча, открыл одну из дверей. В квадратном кабинете стояли два стола в разных углах. Стол справа был пустой. Слева, у стола рядом с большим растением в кадке, сидела женщина в серо-голубой блузке. При виде Гаврилина она встала и неуверенно растянула полные, вызывающе-красные губы в улыбке. 

Гаврилин проковылял к одному из двух широких окон. Подтянув к себе ногу в последний раз, начальник отдела кадров оперся на подоконник.

— Здравствуйте, — сказала женщина.

— Вот, Таня, привел тебе коллегу, за второй стол сядет.

Таня засмеялась — не особенно искренне, — и, прищурившись, внимательно изучила юношу. Тот ее не особенно впечатлил — она почти сразу повернулась к Гаврилину.

— Ты садись, — сказал начальник. — Напомни, из каких цехов недавно запросили людей? 

— Третий и одиннадцатый.

— О как. Ладно! Выбирай, отличник, — Гаврилин вытащил из расстегнутого пиджака мятый платок и высморкался. — Третий или одиннадцатый.

Вот так просто? Почему сейчас? Почему в такой странной форме? 

— Выбирай, говорю.

— А так можно?

— Нет, нельзя, — сказал Гаврилин, убирая платок в карман. — Обычно мы говорим, куда идти. Но тебе даем шанс. Нет, правда, чего смотришь. Тань, скажи ему.

— Ага, — сказала Таня, с удивлением смотря на Вову. Казалось, ей самой неясно, почему вдруг ему разрешили выбрать цех.

— Тогда третий, — вдруг сказал Вова. 

Гаврилин переглянулся с Таней и засмеялся.

— Что? — спросил Вова.

— Таня, подготовь документы, списки вот, на третий цех, — щелкнул пальцами Гаврилин. Он все еще посмеивался. Таня села и с готовностью принялась рыться по выдвижным ящикам.

Вова выдохнул. Свершилось. У него получилось. 

Радости он не чувствовал. 

Он сел на стул рядом со столом Тани, готовясь к длинному разговору. Но Таня только подготовила пачку документов и направила его обратно к Гаврилину.

Тот долго объяснял ему, по каким кабинетам стоит идти, где брать подписи. Уже на выходе из кабинета Вова спросил у начальника отдела кадров, почему он засмеялся, когда Вова выбрал третий цех.

— А что, неясно? — спросил Гаврилин, поправляя галстук. — Плохой выбор. Но сделал ты его сам.

Когда Вова вышел из отдела кадров, с серого неба медленно опускались крупные, шершавые снежинки.

 

6

 

— Третий цех — хуйня, — уверенно сказал дядя Саша, накалывая на вилку хрустящий, влажный комок квашеной капусты. 

Вова опустил руку на бедро и медленно провел ногтями по бедру. Этот машинальный жест он делал каждый раз, как нервничал.

— Почему? — спросил он.

— Старый.

Они сидели на крохотной кухне сталинского дома, в тусклом свете одинокой лампочки, и ужинали пельменями вприкуску с соленьями. Вова сидел, сгорбившись, между замызганной плитой и узким столиком. Дядя Саша сидел почти в проходе, широко отставив жирную, тугую на ступне ногу. Над объемистыми трусами свисал живот с втянутым, красноватым по краям пупком.

— Старый — это ладно.

— Не, ты не понял, — сказал дядя, намазывая на кусочек черного хлеба горчицу. — Цех старый, оборудование старое, все неудобно, вручную. 

— Прям совсем плохо?

— Я там в командировку ходил, — сказал дядя, не поднимая головы над тарелкой с пельменями. — Чуть не сдох, сука.

Ногти медленно оцарапали бедро.

— А кем тебя направили? — уточнил дядя.

— Э-э-э, — Вова вспоминал. — Оператором.

— Хуйня, — тот же безжалостный тон.

— Оператор за пультом стоит…

— Есть там уже оператор, — дядя с хрустом откусил от соленого огурца. — Стопроц есть. Просто устраивают всех операторами. Подпишешься на оператора, а работать хрен пойми кем.

Вова вздрогнул. В груди, как кнут, хлестнула тревога, оставив ноющую боль. Юноша наколол пельмень на вилку. Мутный бульон засочился из порванного теста. Его вдруг замутило. Я не хочу туда. Я вообще не хочу на завод. Я НЕ ХОЧУ ТУДА.

По пойдешь, раздался где-то в затылке насмешливый голос. Пойдешь В ХУЙНЮ.

Вова отложил вилку. Аппетит у него разом пропал. Дядя заметил это и разогнулся. По бритой голове скользили капли пота. 

— Че?

— Наелся. Будешь?

— Ты же все мазиком залил, — поморщился дядя мохнатыми бровями. — Кто так пельмени ест? Убери в холодос.

— Я пойду.

— Подожди, — дядя встал. — Ща.

Он выдвинул ящик морозильника, со стуком и шелестом раздвинул твердые ломти замороженного мяса и вытащил пакет с багрово-серым комком.

— Фарш говяжий, передашь маме.

— Ага.

— И еще стой.

Дядя вытащил из холодильника бутылку запотевшей водки и, выплеснув из стаканов на столе остатки чая, разлил ее.

— Давай, племяш.

Вова взял стакан. Запах водки резко засвербил в носу. Вкус крепкого алкоголя он не любил, но почему-то сегодня казалось приемлемым и правильным выпить. 

Проводы твои, повторил тот же насмешливый голос.

— Короче, все мы на завод ходим. Город такой. И дед твой, и батя твой, и я, и мамка твоя. Понял? Так что все ты делаешь правильно. Работай осторожно и на совесть. Понял? Привыкнешь и все будет нормально. Ну!

Вова опрокинул в себя водку. Она холодным ожогом ухнула вниз.

 

7

 

Дядя жил в ленинском районе города. Почему район назывался “ленинским”, хотя он весь состоял из помпезных, массивных сталинок, Вова не знал. С одной стороны район был отделен от остального города широким проспектом Ленина, а с другой его подпирал Урал, окованный бетонной набережной. 

Поддавшись меланхолии, Вова принялся петлять по кварталам, дыша морозным, покалывающим ноздри воздухом и наслаждаясь теплом, разливающимся в животе от водки. Ленинский район состоял из ровных, будто бы по линеечке выстроенных кварталов, связанных неширокими улицами, и гулять по нему получалось легко и приятно: знай, переходишь себе из одного квартала в другой, глазея на бежевые стены, огромные окна, подчеркнутые балясинами, и пышные, но осыпающиеся фронтоны. 

Темнота удачно скрадывала особенно обшарпанные и обветшалые дома. При свете дня казалось, что район болел —  балясины и фронтоны осыпались, краска облезала, оставляя бледные пятна, но хуже всего смотрелись пластмассовые балконы, напоминающие большие нарывающие болячки.

Ни о чем особенно не думая, Вова вышел на набережную и облокотился на кованую ограду. Противоположный берег скрывала зыбкая тьма, сквозь которую подмигивали огни комбината — монструозного производственного комплекса, растянувшегося ржавым, закопченным пятном по левому берегу города. Комбинат был городом внутри города — районы цехов, складов и станций, связанных дорогами и железнодорожным полотном. 

И скоро я стану гражданином этого города, подумал Вова. Словно отвечая, с того берега эхом докатился приземистый гул гудка. Он был почти уютный, словно комбинат, будучи живым, стонал от невыносимо тяжелой работы.

Вова прошел вдоль набережной, мимо дома культуры, темной громадой спящей на холме, укутанным ноздреватым, голубым снегом. Впереди, у оплавленного, грязного холма снега, сидели на лавочке три подростка и гоготали. 

— Я чего только там уже у тебя не видел. Чего не видел, — говорил один. Второй кивал.

Между ними сидела, сосредоточенно глядя в пустоту, бледная девушка. Она плотно сжимала губы. Содрогнувшись, она расставила ноги, согнулась и с утробным рыком проблевалась на набережную. Один из подростков визгливо захохотал, второй, виновато глянув на Вову мутными глазами, сказал зачем-то:

— Бывает, хули.

Вова ускорил шаг. Ноги сами вынесли его к длинному, пятиэтажному дому, где жил его друг Тема. Он замер ненадолго в холодной, темной арке, размышляя, не разбудит ли друга.

— Тварь ебаная! — разнеслось эхом по кварталу. — Сидит, смотрит, сука, и хоть бы хуй ему! Да, давайте блять закупать это! Я отойду!

Крики раздавались из открытого настежь окна на пятом этаже. Кричал Тема.

Не спит.