Грязь на деревенской площади чавкала под копытами жеребца сэра Дромира. Желтушное предвечернее солнце сочилось сквозь гнетущие серые небеса, окрашивая сутулые лачуги в болезненные тона охры и ржавчины. Воздух, густой от запаха древесного дыма, сырой гнили и немытых человеческих тел, лип к гортани. Рыцарь устал до мозга костей, знакомая боль от долгой дороги въелась глубоко в суставы, но грубую веревку он по-прежнему сжимал мертвой хваткой.
На другом конце веревки шла ведьма.
Единственным одеянием Черсценамор были ее собственные волосы — сбившийся в колтуны, водопад черноты, ниспадавший ниже колен. Он скрывал очертания ее тела, но от этого фигура под ним казалась еще более истощенной. Костлявое лицо туго обтягивала трупно-бледная, измазанная грязью кожа. Вместо глазниц зияли темные провалы, в глубине которых горели шары полированного янтаря, с неестественной силой ловившие гаснущий свет. Но взгляд захватывал центр ее лица. Там, где должен был быть нос, зиял лишь темный сморщенный провал, пустота, как будто втягивающая внутрь остальные резкие черты.
Селяне, привлеченные появлением рыцаря и его пленницы, собрались в неровный полукруг. Люди-пугала, изнуренные трудом и заботами. На лицах – смесь удивления, испуга и праведной ненависти. Ропот замирал на губах, стоило ведьме пройти мимо. Ее босые ноги не издавали ни звука в жирной грязи.
От дверей деревенского каменного храма — приземистого, неуклюжего строения — отделилась фигура. Брат Болград, местный жрец, шагнул вперед; его изношенная сутана зашелестела над топью. На кожаном шнурке вокруг его толстой шеи болталось потускневшее серебряное солнце.
— Сэр Дромир, — прогремел жрец голосом, которым он привык обрушивать на паству поучения и угрозы божьей карой. — Блага Белая Длань! Он сплюнул комок мокроты, который шлепнулся в опасной близости от ноги ведьмы. Та не дрогнула, ее янтарные глаза смотрели в никуда. — Шестерых наших мальцов, сэр рыцарь. Шестерых! Забрала из лесу. Эта мразь всему виной. Давайте же сложим костер!
Дромир дернул за веревку, заставив ведьму остановиться. Он перекинул ногу через седло и тяжело спрыгнул на землю; сапоги ухнули в грязь.
— Правосудие Длани свершится, брат Болград.
— Сжечь ее! — выкрикнул кто-то из толпы, потрясая кулаком. Мрачный ропот согласия пронесся по рядам зевак.
Не успел жрец поддержать идею, как сквозь кольцо селян прорвалась женщина. Ее волосы — копна огненной рыжины, лицо одутловатое и красное от слез. Споткнувшись, она замерла перед Дромиром, но полный отчаяния взгляд скользнул мимо его, впившись в пленницу.
— Нет, — воскликнула она, и голос ее надломился от горя. — Еще нет. Прошу вас.
Это была Милунет, молодая вдова кузнеца. Ее сын пропал последним.
— Заставьте ее говорить, — взмолилась женщина, обратив взор на рыцаря. Ее руки теребили ткань фартука. — Пытайте. Делайте, что хотите. Просто заставьте ее сказать, куда она дела моего мальчика. Мне нужно… мне нужно его тело. Мне нужно похоронить моего Сварика.
Площадь затихла. Все взгляды обратились на ведьму.
Черсценамор склонила голову — медленное, птичье движение. Сухой скрежет разорвал тишину — это ведьма втянула воздух провалом на изуродованном лице.
— Пятерых, — прохрипела она. Ее взгляд, горящий и хищный, нашел Милунет. Медленная, жуткая ухмылка растянула ей губы, обнажив десны цвета старых кровоподтеков. — Я съела пятерых мальчишек из этой деревни. Их сладкое мясцо, их костный мозг, их нежные сердечки. Но ни у одного не было огненных волос.
По толпе пронесся вздох ужаса. Милунет застыла, на ее лице смешались растерянность и новый, еще больший ужас.
Лицо брата Болграда побагровело от ярости.
— Ложь! Нечестивые уловки ее племени! Она хочет посеять раздор, прежде чем принять свою кару. Не слушайте ее! — Он шагнул к ведьме, занеся руку для удара. — Рыцарь, дай мне свой кинжал! Я сам вырежу лживый язык из ее пасти!
Дромир остановил его, положив закованную в латную перчатку руку на грудь жреца.
— Повремени, брат.
Ухмылка ведьмы стала шире, слюна потекла из уголка рта. Она не сводила глаз с Милунет.
— Он не слышит твой голос, не слышит твое стонущее сердце, — сказала она, и в голосе ее появился странный, мелодичный тон. — Но он услышит твое чрево, из которого явился. Оно зовет его. Я помогу тебе усилить этот зов. Сделаю его намного, намного громче. И тогда он вернется домой.
— Довольно! — отрезал Дромир.
— Солнце почти село — не время сжигать ведьм, — объявил рыцарь на всю площадь. — Лунный Владыка следит со своего бледного трона и может похитить ее дух в свои владения, прежде чем свершится правосудие. Если она говорит правду — что мальчик еще жив, — наш долг найти его.
Дромир вперил в Черсценамор стальной взгляд.
— Завтра праздник Божье Козочки. Святой день. Она сгорит на рассвете. Сегодня ночью, — веско продолжил рыцарь, — ее предадут вопрошанию. И она скажет правду.
Гнев брата Болграда, казалось, поостыл, сменившись благочестивой хитростью.
— Мудрое решение, сэр рыцарь. Вы, должно быть, устали с дороги. Позвольте мне заняться ведьмой. Я весьма искушен в искусстве убеждения, необходимом для такой задачи.
Дромир коротко качнул головой, блеснул наносник его шлема.
— Благодарю за заботу, брат. Но я никогда не бываю слишком уставшим для святого дела Белой Длани.
Он резко дернул веревку, потянув ведьму за собой. Та споткнулась, но устояла на ногах и бесшумно заковыляла к надвигающейся тени храма. Толпа расступилась перед ними — мозаика испуганных, полных ненависти лиц.
Холод храма шел от каменных плит, сырой и промозглый, червем вползал под одежду и кожу, чтобы осесть в самых костях. Свет дрожал от пары сальных свечей на алтаре, отбрасывая длинные пляшущие тени, которые превращали каменных святых в нишах в ухмыляющихся горгулий. В воздухе стояла гнусная смесь: призраки ладана и пчелиного воска боролись со свежей, едкой вонью пота, страха и медным привкусом пролитой крови.
Было далеко за полночь. Деревня спала под безлунным покровом тьмы, но здесь, в сердце дома Белой Длани, покоя не было.
Черсценамор висела на толстой потолочной балке; запястья, туго стянутые веревкой, глубоко врезались в бледную плоть. Ее руки, вытянутые над головой, были вывернуты под мучительным углом.
Голова ее поникла, черная завеса волос скрывала лицо, а дыхание было тихим, ровным ритмом в гулкой тишине. Свежие рубцы, багровые и лиловые, крест-накрест исчертили ей спину — там, где брат Болград с яростным усердием приложил выморенный в огне ясеневый прут. Каждый удар она принимала с тихим смешком, почти вздохом.
— Она глумится над нами, — пропыхтел Болград, его лицо лоснилось от пота. Он отбросил прут в сторону; тот со стуком ударился о каменный пол. — Она глумится над Белой Дланью в ее же святилище.
Дромир стоял у алтаря, положив руки в латных перчатках на его холодный край.
— Нет смысла причинять ей боль, — ответил Дромир. — Ведьма питается ею.
— Она — сосуд скверны! — прорычал жрец. — Мы должны вычистить ее! — Он выхватил из жаровни, что согревала храм, длинную железную кочергу, кончик которой тлел угрюмым оранжевым светом. — Посмотрим, как она этим попитается.
Он двинулся к ведьме. Когда он занес кочергу, его остановил тихий, влажный смешок из-под завесы волос.
Черсценамор подняла голову. Движение было необычно плавным для столь истерзанного тела. Ее горящие янтарные глаза нашли жреца, и в них был не страх, а жуткое, древнее веселье. Струйка крови сочилась из уголка ее рта, прочерчивая дорожку по подбородку.
— Ты бьешь в барабан, чтобы услышать его песню, святоша, — прохрипела она, ее голос был густым, но ясным. — Но ты бьешь не по той части.
Болград замер, держа раскаленное железо на весу.
— Мерзость…
Взгляд ведьмы скользнул к Дромиру.
— Рыцарь знает. Ему нужна правда, а не просто крик. Ты ведь хочешь знать, где мальчики, сэр Дромир?
Дромир оттолкнулся от алтаря.
— Говори.
Она снова медленно, жутко ухмыльнулась.
— Мясо мне наскучило, — произнесла она заговорщическим шепотом, эхом разнесшимся по тихому храму. — Оно так быстро портится. А вот кости… кости хранятся долго. У них свой вкус. Свои воспоминания. — Она позволила словам повиснуть в воздухе, смакуя их. — Я истолкла их в порошок. И сыпала в деревенский колодец, понемногу. Неделями. Вы все пили своих пропавших сыновей. Утоляли жажду их прахом.
Наступившее молчание было абсолютным, более тяжелым и глубоким, чем любое до этого. Лицо брата Болграда сменило багровый от ярости цвет на землистый, челюсть отвисла. Кочерга выскользнула из его онемевших пальцев и с неестественно громким звоном ударилась о каменные плиты.
— Длань милосердная… — выдохнул жрец, сжимая серебряное солнце. — Колодец… все…
— Брат, — голос Дромира, резкий и властный, вывел жреца из оцепенения. — Иди. Сейчас же. Подними самых надежных людей. Выставь дозор у колодца. Никто — слышишь, никто — не должен брать воду, пока мы не будем уверены.
Болград уставился на него, потом на ведьму, которая с хищным вниманием наблюдала за смятением жреца.
— Я… я не должен оставлять тебя с ней наедине… с этой тварью.
— Я солдат Белой Длани, — ровно и отрезая все возражения, заявил Дромир. — Я посторожу ее до твоего возвращения. Иди. Позаботься о своей пастве.
Он подошел к тяжелым дубовым дверям храма, приоткрыл одну створку ровно настолько, чтобы жрец мог пройти. Болград помедлил еще мгновение, а затем прошмыгнул во тьму. Дромир последовал за ним. Тяжелая дверь с гулом захлопнулась. В мерцающем свете свечей, теперь висела одна Черсценамор.
Тишина в храме сгустилась. Единственными звуками были плеск горячего жира в светильниках и медленный ритм капель крови из разбитой губы Черсценамор, падающих на древний камень.
Затем — другой звук. Тихий шорох шерсти о дерево.
Из глубочайшей тени за рядом дубовых скамей появилась фигура. Милунет кралась как испуганный зверек, ее босые ноги беззвучно ступали по полу. В разгар допроса она принесла подношение из хлеба и разбавленного вина для рыцаря и жреца. Воспользовавшись тем, что внимание мужчин было приковано к ведьме, Милунет не ушла домой, как ей приказали, а спряталась в храме и затаилась.
Милунет замерла в нескольких шагах от подвешенной ведьмы. Кровь отлила от лица. Запах этого места — холодного камня, крови и мерзкого, землистого мускуса самой ведьмы — вызывал тошноту.
— Ты сказала… ты сказала, что можешь мне помочь, — прошептала Милунет, ее голос был надтреснутым и хрупким. — Ты сказала, мое чрево зовет его.
Голова Черсценамор медленно поднялась. Ее янтарные глаза, ясные и мерцающие в тусклом свете, впились в рыжеволосую. В них не было удивления.
— Зовет, — прохрипела она. — Воет по нему. — Она медленно, голодно втянула носом воздух — животный жест, от которого у Милунет по коже побежали мурашки. — Я чую твою течь. Твою лунную кровь. Мне просто нужно сделать ее сильнее. Песней, которую он услышит из-за пелены.
— Как? — Слово прозвучало и молитвой, и проклятием.
Глаза ведьмы загорелись.
— Просто. Лишь несколько капель. Дай мне отведать лунной крови с твоих пальцев.
Милунет отшатнулась, словно от удара.
— Нет. Ты их откусишь.
Ведьма разочарованно ухмыльнулась.
— Хорошо, — вздохнула Черсценамор. — Есть другой способ.— Ее взгляд опустился ниже — пристальный и бесстыжий. — Запусти руку под юбку. Собери кровь на пальцы. А потом… введи их в мое лоно.
Отвращение, густое и удушливое, подступило к горлу Милунет. Она смотрела на висящее, окровавленное создание — на спутанные волосы, едва скрывавшие ее костлявое тело, на темное, мохнатое вместилище порока между ног. Все инстинкты кричали ей бежать, искать тот чистый, праведный огонь, что обещал жрец. Но тут перед ее мысленным взором встало лицо Сварика — его смеющиеся глаза, россыпь веснушек на носу. Все ради него.
Ее дрожащая рука исчезла под грубой шерстяной юбкой. Мгновение неловких движений, сдавленный вздох, и женщина вынула ее обратно. Темно-красная кровь блеснула в полумраке на кончиках пальцев. Милунет сделала судорожный шаг вперед, запах ее собственной крови смешался с вонью ведьмы. Закрыв глаза, она протянула руку и сделала, как было велено.
Тело ведьмы было холодным, кожа — липкой. Пальцы Милунет скользнули в неожиданное, плотское тепло. Все тело Черсценамор напряглось. Длинный, низкий стон сорвался с ее губ.
— Да… — прошептала ведьма, слюна капала с ее подбородка. — Да-а-а… я чувствую его. Ему холодно. Так холодно, твоему Сварику…
— Скажи ему вернуться, — взмолилась Милунет не в силах сдержать слезы. Отвращение было забыто, на смену ему пришла отчаянная, сокрушающая душу надежда. — Пожалуйста. Скажи, что мама его ждет.
Янтарные глаза ведьмы распахнулись, пылая силой.
— Я верну его. Но нужно больше. Больше крови.
Омерзение схлестнулось с отчаянием — и проиграло. Рыдая, Милунет отдернула руку. Лихорадочно вытерла гнусную смесь своей крови и соков ведьмы о юбку. Затем, собравшись с духом, снова запустила руку под юбку, собирая свежее подношение.
Именно в этот миг — когда ее пальцы замерли, готовые вновь подвергнуться осквернению, — дверь храма распахнулась с грохотом, от которого содрогнулись каменные святые в нишах.
Дверной проем заполнила стена факельного света и яростных лиц.
— Мерзость! — раздался визг Болграда, полный набожной ярости. Приземистую фигуру на пороге освещали факелы в руках собравшихся у храма селян. Позади жреца возвышался Дромир, выражение его лица невозможно было разглядеть в внезапном хаосе света и тени. — Милунет! Отойди от этой нечисти, или душа твоя будет проклята!
Милунет застыла, ее рука, блестящая от крови, замерла в воздухе. Все ее тело дрожало, как лист, во время бури.
И тут из гортани ведьмы раздался тихий, тонкий шепот, искаженный и влажный, но в нем безошибочно угадывался голос ее маленького сына.
— Мама?.. — звал голос. — Так холодно, мама… где ты?
Сдавленный всхлип вырвался из горла Милунет. Под яростное бормотание жреца, она бросилась вперед и вонзила окровавленные пальцы в зловонное логово ведьмы.
— Ведьмина шлюха! — взвыл Болград и рванулся к женщинам. — Ты сама обрекаешь себя на проклятие!
Тело Черсценамор напряглось, принимая подношение Милунет. Длинный, судорожный стон сорвался с ее губ, застучали зубы, потекла слюна по подбородку. Затем голос мальчика раздался снова, едва слышный, призрачный шепот.
— Мама… Ближе… Я скажу тебе, где…
Надежда, яростная и ужасная, поглотила разум Милунет.
— Где он? — взмолилась она, склоняя голову к окровавленному рту ведьмы.
Как только Милунет наклонилась, тело ведьмы свело судорогой. Нутро Черсценамор сжалось капканом плоти для пальцев Милунет. Женщина вскрикнула — вопль боли и удивления, — тщетно пытаясь высвободить руку.
В то же мгновение Черсценамор всем телом рванулась в сторону. Раздался влажный, тошнотворный треск — ее левое плечо, и без того вытянутое, полностью выскочило из сустава. Голова ведьмы метнулась в броске. Желтые, острые зубы вонзились в ухо Милунет.
Крик Милунет перешел в булькающий визг чистой агонии. Дромир, опередивший Болграда, схватил обезумевшую женщину за талию и со всей силы потащил назад. Раздался звук рвущейся плоти. Милунет, спотыкаясь, вырвалась на свободу, зажимая бок головы, пока кровь лилась сквозь пальцы. Там, где было ее левое ухо, осталась лишь рваная, багровая рана.
Ведьма на секунду обмякла, ее голова поникла, изо рта свисал сгусток крови и хрящей. Брат Болград, выкрикивая бессвязные молитвы, бросился к ней, пытаясь разжать ей челюсти.
— Выплюнь, нечистая! Выплюнь!
Судорожно сглотнув, Черсценамор расправилась с ухом и подняла лицо – размазанную, кровавую маску триумфа. Янтарные глаза ведьмы, ярче, чем когда-либо, встретились со взглядом жреца.
Болград отшатнулся, как от удара, и обернулся к перепуганной толпе селян в дверях.
— Сейчас! — взревел он. — Мы сожжем их прямо сейчас!
Дромир прижимал к себе Милунет, не давая ей упасть, кровь пропитывала ее волосы и его кольчугу. Когда толпа одобрительно взревела в ответ Болграду, вся воля к борьбе покинула женщину. Она обмякла в руках Дромира, ее голова безвольно повисла, и лишь сдавленный, беззвучный вздох вырвался в ответ на приговор жреца. Челюсти Дромира сжались, его взгляд был прикован к Болграду.
Воздух деревенской площади был густ от дыма и звериного запаха ярости толпы. Факелы чадили и с треском плевались искрами, их оранжевое пламя заставляло тени плясать в предрассветных сумерках. В центре площади возвышался столб — толстое, необработанное бревно, у основания которого уже была навалена груда хвороста и дров.
Черсценамор, с рукой, висящей под невозможным углом, была крепко привязана спиной к столбу. Ее лицо, все еще измазанное кровью Милунет, выражало безмятежное удовлетворение. Спиной к ней, лицом к ревущей толпе, привязали Милунет. Рыдания рыжеволосой женщины стихли, сменившись сдавленными, судорожными всхлипами; наспех наложенная на голову повязка уже намокла и почернела от крови.
Брат Болград стоял перед костром, высоко подняв зажженный факел. Он обвел толпу диким, лихорадочным взглядом.
— Сер Дромир ошибся! — взревел он, его голос срывался от фанатичной ярости. — Его нерешительность навлекла это на нас! Эта мерзость, — он ткнул факелом в сторону ведьмы, — и эта дура, — он ткнул им в сторону Милунет, — сговорились и совершили гнусный ритуал в самом доме Белой Длани! Скверна расползлась. Все это должно быть очищено огнем!
— Сжечь их обеих! — раздался крик из темноты. Его подхватили другие, и он перерос в нарастающий хор страха и ненависти. — Сжечь шлюху и ведьму!
Дромир стоял в стороне, мрачный, положив руку на рукоять меча.
Милунет извивалась в путах, ее глаза обезумели от ужаса.
— Нет! Прошу! — кричала она, но ее голос тонул в реве толпы. Ее взгляд упал на привязанную за спиной ведьму. — Будь ты проклята! Это ты со мной сделала! Ты обманула меня!
Из-за ее спины раздался спокойный, хриплый голос Черсценамор:
— Не злись, мамочка. Я обещала, что твой сын придет. И он придет. — Ее окровавленные губы растянулись в жуткую ухмылку. — На самом деле… он уже здесь.
Болград разразился высоким, безумным смехом.
— Еще одна ложь, до самого конца! Нет никакого сына! Лишь кара, которая тебя сейчас настигнет! — Он опустил факел к растопке.
— Стойте! — Крик Милунет прорезал шум — полный такого чистого, отчаянного желания, что на миг толпа умолкла. — Пожалуйста… дайте мне его увидеть. Дайте мне увидеть моего Сварика, прежде чем я умру.
— Ведьма одурачила тебя! — выплюнул жрец, его лицо исказилось от отвращения. —Ты позволила ей наслать на всех нас неведомо какое гнусное проклятие! Ты заслуживаешь огня не меньше, чем она!
Он шагнул вперед с факелом.
В тот же миг по толпе пронесся вздох. Селянин на краю освещенного круга указал дрожащим пальцем на грязную тропу, ведущую из леса.
— Глядите! Длань милосердная, глядите!
Головы повернулись. Толпа застыла. Жажда крови сменилась ошеломленным молчанием.
Из темноты появился мальчик. Он шел странной, шаркающей походкой, его голова моталась из стороны в сторону.
— Это Сварик! — благоговейно прошептал кто-то. — Это сын Милунет!
Волна облегчения и ощущения чуда прокатилась по площади. Милунет рванулась в веревках, слезы радости текли по ее лицу.
— Сварик! О, мой мальчик, мой милый мальчик!
Мальчик вышаркал на яркий свет факелов, и чудо свернулось в единый, слитный вопль омерзения.
Кожа мальчика была восковой, серой бледности давно умершей плоти. Местами она сходила лохмотьями, обнажая темное, синюшное мясо. Его глаза, белесые и пустые, смотрели в никуда. А поперек горла, от уха до уха, тянулся глубокий черный разрез — жуткий второй рот, который разевался с каждым шагом того, что когда-то было Свариком.
Шепот ведьмы почти затерялся в наступившем ужасе.
— Жрец был прав, я солгала, — пробормотала она с ноткой безрадостного смеха в голосе. — Мертвых мальчиков было шесть. Евой сын знает, чьих рук это дело.
Мальчик остановился. Его мертвые глаза, направляемые какой-то невидимой силой, медленно обвели толпу. Они скользнули по рыцарю, по селянам, по его собственной матери, привязанной к столбу. А затем остановились на брате Болграде.
Жрец выронил факел. Тот упал в хворост, который с жадным свистом занялся огнем. Пламя начало лизать дрова у ног женщин. Лицо Болграда, и без того бледное, застыло бескровной маской чистого животного ужаса. Он развернулся и бросился бежать.
Дромир, двигаясь со смертоносной грацией воина, сократил расстояние в мгновение ока. Рука рыцаря рванула воротник сутаны Болграда, остановив бегство и заставив ткань трещать по швам. Дромир оторвал задыхающегося жреца от земли и с натужным кряхтением швырнул его, словно мешок с гнилым зерном, в грязь у подножия костра.
Болград рухнул на землю, воздух вышибло из легких. Он поднял глаза — и уперся взглядом прямо в затянутые дымкой глаза мальчика. Сварик ринулся вперед и набросился на жреца с жуткой, неуклюжей поспешностью. Раздался мокрый хруст — зубы мальчика впились в щеку жреца. Крики Болграда растворились в булькающем хрипе.
Дромир метнулся к костру, не обращая внимания на предсмертные конвульсии жреца. Огонь подбирался все выше и уже облизывал связанные ноги женщин. Дромир выхватил меч, лезвие блеснуло в свете костра. Одним мощным взмахом снизу вверх он перерубил толстую веревку, привязывавшую к столбу Черсценамор и Милунет.
Рыцарь подхватил под руки Милунет под руки безвольную, кашляющую, наполовину без сознания от дыма и шока, и оттащил ее подальше от разрастающегося пекла. За его спиной Черсценамор, с распущенными, опаленными на кончиках волосами, сама сошла с костра. Она шагнула сквозь пламя, словно это было не более чем мелкое неудобство, ее босые ноги вышли из огненного круга чистыми и необожженными.
Она обошла извивающийся клубок из жреца и мальчика и оскалилась на селян, которые как один отпрянули, когда их ненависть мгновенно сменилась первобытным ужасом.
Затем ведьма остановилась. Она засунула грязные пальцы здоровой руки в рот, из ее горла вырвался давящийся, рвотный звук. Черсценамор выплюнула на ладонь истерзанный комок плоти – ухо Милунет, серое и окровавленное. Резким взмахом запястья она швырнула его в самое сердце костра.
Ухо упало в пламя, зашипело, лопнуло, а затем исчезло в беззвучной вспышке ядовито-зеленого света.
В тот же миг то, что было Свариком, замерло на изувеченном теле жреца. В его мертвых глазах мелькнул оранжевый огонек, затем загорелась одежда, а потом и сама кожа. Мальчик обратился в столп пламени и спустя мгновение рухнул грудой обугленных костей на грудь своего убийцы.
Дромир осторожно опустил Милунет на землю и повернулся к ошеломленной, перепуганной толпе. Первый свет зари начал окрашивать восточное небо в серый цвет.
— Теперь все кончено, — голос рыцаря прогремел, прорезая тишину ужаса. Он указал на костер. — Великое зло сплело здесь паутину, но то была не ведьма. Жрец поддался соблазнам Лунного Владыки и крал ваших сыновей для нечестивой плотской утехи, а после убивал, чтобы скрыть свой грех.
Дромир подошел к подергивающемуся в конвульсиях телу жреца. Болград был еще жив, но от его лица осталось лишь кровавое месиво. Дромир схватил жреца за лодыжку.
— Вот кому место на костре, — объявил рыцарь, волоча умирающего по грязи. — А не мать, скорбящую о потере, которую он ей причинил. — С последним, презрительным усилием, Дромир затолкал тело в костер. Пламя взревело, с голодным шипением обнимая новое топливо, Болград испустил последний, леденящий душу вопль, содрогнулся и затих.
— А теперь отправляйтесь по домам и молитесь, — приказал Дромир селянам. — Пришлют нового жреца. Если я услышу от него, что рыжей причинили вред, то я вернусь. И она, — Дромир указал на Черсценамор. – Вернется вместе со мной. Черсценамор растянула губы в плотоядной ухмылке и клацнула зубами, заставив селян в ужасе отшатнуться. Дромир обвел взглядом толпу, сверля каждого взглядом, пока тот не отведет глаза. Селяне разбрелись прочь по одному, по двое, их факелы теперь казались жалкими на фоне наступающего дня, оставив площадь пустой, за исключением догорающего костра и трех его молчаливых свидетелей.
Тишину нарушали только тихие, надрывные рыдания Милунет. Она подползла к обугленной груде, которая когда-то была ее сыном, и положила руку рядом с почерневшими костями.
— Как… как вы узнали, что это жрец? — спросила она, ее голос был густым от горя и дыма.
— Мы не знали, — тихо ответил Дромир. — Потому нам и нужна была мать, готовая отдать душу, чтобы вернуть сына ради сына.
Милунет в ужасе подняла на него глаза.
— Белая Длань всеблаг и всемогущ, — ровным голосом ответил рыцарь, отвечая на немой вопрос Милунет. — И если Его святое дело ведет окольными путями, не нам, простым смертным судить его замыслы. А теперь нам пора. Работа Белой Длани никогда не кончается.
Он повернулся к ведьме, которая, склонив голову набок, наблюдала за Милунет; ее вывихнутая рука висела, как у сломанной куклы. Когда Дромир жестом велел ей следовать за ним, Черсценамор не обратила внимание. Вместо этого она уперлась здоровой рукой в обожженное бревно, всем весом навалилась на болтающуюся конечность и с резким, отработанным рывком повернула тело.
Раздался громкий, влажный щелчок, заставивший Милунет вздрогнуть, — звук кости, с хрустом встающей на место в суставе. Черсценамор даже не поморщилась. Она просто повернула вновь заработавшим плечом, и удовлетворенно кивнула. Лишь после этого она шагнула к скорбящей матери. Ведьма запустила руку между своих бедер, покрытых грязью и копотью, затем поднесла палец ко рту и облизнула его.
— Не плачь, — прохрипела Черсценамор, когда ее янтарные глаза встретили взгляд Милунет. — Из твоего чрева может выйти еще немало сладких ребятишек. Я чую это по твоей течи.
Дромир прикрыл глаза и протяжно, устало выпустил воздух, пропитанный дымом и смертью. Он посмотрел на бледное, безразличное небо.
— Белая Длань милосердный, — пробормотал он. — Я знаю, Ты любишь всех Своих сыновей. Но, когда ты сделал меня стражем самой мерзкой ведьмы, которую видел свет, невольно вопрошаю: а не тот ли я, кого Ты воистину ненавидишь?