О медкомиссии и вспоминать не хотелось. 

Больница располагалась на площади у первой проходной. Когда-то ладное сталинское здание с колоннами обклеили желтыми дешевыми панелями. Даже отсветы яркого весеннего солнца смотрелись на этих панелях фальшиво и тускло. В прихожей толпились мужчины, все в свитерах и с мятыми пакетами. Из коридора волнами накатывался гул голосов. 

Вова ненавидел очереди. Без сомнения, его ждал ад. Но перед адом его ждало судилище — испытание регистратурой. Перед ним переминались с ноги на ногу шесть мужчин. Каждый стоял у окошечка от шести до двенадцати минут. Вот и считай, подумал Вова. 

Через сорок минут добрался до рябой дряблой женщины и он. Женщина объяснила, что надо сначала зайти в кабинет номер сто десять, а там его направят в остальные. Объяснение заняло не больше трех минут. 

— А вы не могли, блять, сразу направлять в этот ебучий кабинет?! — подумал юноша, крепко сжав зубы.

Он занял за невысоким лысым мужчиной. Тот почти сразу пропал из виду. Вова растерялся. При этом за ним успели выстроиться человек шесть. Дополнительной суматохи добавляли мужчины, забивающие место сразу в несколько кабинетов, иногда группами. 

Кроме очередей Вова не любил (и не понимал) злости. В этой больнице воздух был ею пропитан. Сердились все — врачи, пациенты и, казалось, даже люди на страшненьких плакатах о здоровье. Злостью начинали разговор, злостью его заканчивали, злостью решали споры и конфликты, как разменной картой. 

А конфликтов хватало. Очередь постоянно рассыпалась и кое-как устанавливалась заново. Больше всего помогала злость и наглая напористость. Следовало как можно громче гаркнуть БУДУ ЗА ТОБОЙ. Если с тобой были не согласны, требовалось нахмуриться и отбиваться. 

Споры, ссоры, ядреный запах пота мутили Вове голову. Его затошнило. Нестерпимо колол тело светлый свитер с высоким горлом. От духоты противно повлажнела спина. 

И снова люди запутались. 

Из толпы юрко выскочил коротышка-башкир с бритой квадратной головой. Его лицо смотрело изумленно и сердито.

— А! Ну! Кто тут? Что тут? — застрочил он, как пулемет, выпятив широкую грудь. — Куда? Чего? А? — Его коричневое лицо мокро блестело. 

Вова отправился к выходу. Кто-то удержал его за плечо:

— А ты за кем?

— Не помню, — прошептал Вова и вырвался.

Пронизанный холодным солнцем воздух был сладок и нежен. Юноша торопливо шел к остановке, не надевая куртки. Щеки приятно горели. С гнутой металлической крыши ларька свисала большая бугристая сосулька. Вова обхватил ее рукой. По пальцам побежала холодная вода. Юноша умыл ею лицо и улыбнулся. 

Остановка пустовала. Вова сел на лавочку. Думать не хотелось. Он набросил на плечи куртку и смотрел на подпрыгивающие на кривых рельсах трамваи. 

Когда стало холодно, Вова сел на первый попавшийся трамвай, не смотря на номер. Вагон пустовал. На облезлых сиденьях горели белые квадраты солнца. Расплатившись, Вова сел у окна и прислонил лоб к пыльному стеклу. Оно дробно билось о лоб Вовы при движении. Мимо то плыли, то неслись черные голые деревья, серые сугробы, мокрые дома, черные люди, грязные машины с сосредоточенными людьми за рулем. Сверху густо разлилось свежее, синее небо. 

Ничего не хотелось делать.

И ничего не делать было приятно.