Перед публикацией рецензии хочется сделать две ремарки. Во-первых, если кого-то удивит низкая оценка какого-либо текста, не стоит писать о том, что злой судья топит работы. Напротив, хороших, занимательных текстов в этот раз, на мой взгляд, больше (и в процентном, и в абсолютном значении), чем на остальных ристалищах. А значит, приходится корректировать планку. Текстам, которым здесь присуждён сравнительно малый балл, на прошлых конкурсах досталось бы минимум плюс два сверху. Во-вторых, властью, данной мне судейскими полномочиями, я наделяю себя правом (немного перекликается с сюжетом Сверхнебесной, верно?) публиковать в рецензиях дату, когда автор присылал письмо с рассказом. В некоторых случаях, верю, это поможет разобраться с некоторыми особенностями работ.
Сверхнебесная
Дата отправки: 6 февраля в 11:41. Выглядит многообещающе. Не сказать, что публиковали в последний момент, но и вряд ли потратили пару часов на написание и выслали без какой-либо редактуры. А что на деле?
А на деле перед читателем разворачивается порядочный — в половину рассказа — инфодамп с примесью рассуждений главного героя, если можно так выразиться о существе, не имеющем собственного имени и довольствующемся однозначным числом. И сразу вопрос: каким образом удаётся управлять Сверхнебесной, если чинуше средней руки (они у него есть!) присуждается такое восхитительно уникальное имя, как Третий. Третий в стране? Третий в городе? Третий в доме? У Замятина имена — обозначения — героев более правдоподобны: есть индекс (который может свидетельствовать о дате рождения, или месте проживания, или профессии, или много других «или»), а здесь — неужели на всю страну один Третий? Если обращаться к возможному прообразу Сверхнебесной, густонаселённуому Китаю, то кодировка имени могла бы выглядеть как-то так: F-DS-FSDF-1212.
Возможно, вместо латиницы следовало бы использовать иероглифы, но для нашего читателя западные закорючки выглядели бы понятнее.
После инфодампа идеи начинается простенький сюжет о коррупции и дилемме заключённых, только вместо свободы как идеального финала идёт наименее серьёзное увечье. Естественно, в мире, где считается нормальным калечить людей, чтобы привязать их к государству, концепции настоящей дружбы быть не может, и герои рассказа закладывают один другого, получая наихудшую концовку из всех возможных.
В основе «Сверхнебесной» лежит идея государственно-проводимого насилия над телом человека во имя всеобщего контроля и постулируемого равенства. Разумеется, на вопрос, каким образом отсутствие ноги уравнивает кого-либо с тем, кто ходить может, ответа нет, да и вряд ли он существует — для карикатуры большой глубины не требуется. Таким же образом стоит поступить с очевидным противоречием в логике властей: после рождения у младенцев блокируют таланты, а затем на протяжении взросления детей наблюдают за ними, выделяя склонности, которые сами же при рождении блокировали.
Но как быть с тем, что в учреждении, где работают герои, собраны все необходимые специалисты для того, чтобы вынести вердикт? И эти же специалисты не просто знакомы один с другим; они квазидружески общаются, а значит, пространство для потенциальной коррупции неизмеримо. В реальной жизни постановка фальшивых диагнозов была бы поставлена на поток давным-давно. В реальной жизни Первому не имело бы смысла отращивать ногу и лишаться чего-то взамен при переводе с одной бумажной работы на другую, то есть самого конфликта не случилось бы. И наконец, в реальной жизни при уровне медицины, который позволяет выявлять таланты при рождении и точечно блокировать нейронные связи, никакой бунт не был бы возможен в принципе, а граждане являлись бы болванчиками, из которых государство лепило бы то, что ему нужно, безо всяких идиотских умышленных травм, снижающих продуктивность индивида.
Добавлю, что автор весьма смутно представляет себе, как оформляются диалоги, и зачем-то ставит точки там, где положено находиться запятым. На грамоте.ру лежит материал, пусть не исчерпывающий, но достаточный для того, чтобы не совершать впредь таких ошибок.
— Слова персонажа, — сказал персонаж. = правильно
— Слова персонажа. — сказал персонаж. = неправильно
Попытка ироничного обыгрывания темы через антиутопичное будущее зачтена, но концепция откровенно дырявая, а исполнение в лучшем случае на троечку. Даже во время вываливания лора автору не терпится побыстрее рассказать о нём, и он заглушает персонажа. Подумайте, могли ли эти строки принадлежать Третьему, промытому пропагандой? Откуда у него взялась воля рассуждать о том, что хорошо, а что плохо? Ведь всё решили ещё до его рождения. Мыслить об альтернативах — непозволительная роскошь для таких режимов.
Сверхнебесная разом решила вопросы воин, забастовок, стачек и прочих глупостей, введя методику удаления и понижения. Зачем вставлять палки в колеса тому, кто вернет тебе конечность? Если ты вне системы, то ты инвалид, а если ты в системе, то ты работник, который рано или поздно восстановит все функции и будет жить полной жизнью гражданина Сверхнебесной.
Про то, что уровень медицины, который позволяет при рождении определять склонности и блокировать их, как и проводить другую искусственную дегенерацию мозга, обеспечивает отсутствие сопротивления системы на сто процентов без каких-либо увечий, я уже упоминал. Последняя фраза, которая должна была ударить читателя под дых, не вызывает ничего, кроме усмешки. При фармоконтроле граждан необходимость во внешнем напоминании о величии Сверхнебесной смотрится излишней, китчевой подробностью. Более того, при постулируемом равенстве, достигаемом аж через хирургическое вмешательство, внезапно всплывает натуральная династическая система:
Даже если психологи определили тебя как уборщика, а наш центр понизил тебе слух, со временем ты не только сможешь стать начальником в уборочной государственной службе, но и получишь возможность работать дальше, до самой старости, чтобы твой сын или дочь получили возможность занять более почетную должность в списке профессий.
Также стоит отметить, что повествование рассказчика не меняется при переходе от Третьего к Двести Сорок Пятому. Вероятно, это потому, что он подаёт всю историю с позиции свершившегося, однако в таком случае, вынужден признать, нейрохирургия Сверхнебесной не впечатляет: герой, предположительно полуовощ после знакомства с нейролептиками и чёрт знает чем ещё, способен формулировать внятные предложения, складывающиеся в связное повествование.
Так что остаётся в сухом остатке, если отбросить сомнительную идею и подобие сюжета, основанное на психологическом эксперименте? Довольно ровный текст, который читается без отвращения, но и без особого интереса, порой загромождённый подробностями («Он даже вцепился руками в кресло» — неужели автор думает, что без лишнего уточнения читатель подумает, что в кресло вцепились зубами?).
5/10
Нум
Дата отправки: 7 февраля в 14:59. Ожидаю от этого рассказа примерно того же, чего ждал от Сверхнебесной.
Пожалуй, лучшее, что получилось у автора, — это передать атмосферу меланхоличной безнадёжности в конце. И не за счёт условного антагониста, поскольку он вышел совершенно невразумительным и незапоминающимся, и не за счёт главного героя, потому что он своей невыразительностью может соперничать только со злодеем. Безнадёжность приходит через идею того, что душа после смерти не освобождается от оков жизни, а вынуждена вновь и вновь возвращаться в другое тело, причём заведует этой механической Сансарой не некая высшая сила или непостижимый космический принцип, а обычный техник, подчиняющийся приказам шального от вседозволенности сатрапа.
В рассказе есть два вида недосказанности: хорошая и плохая. Хорошая раскрывается через секрет подвалов дворца, противостояние двух государств и открытую концовку. Читатель волен сам додумать трагедию, которая веками разворачивается на землях големов, и финал истории с сильной душой. Плохая недосказанность проистекает из слабого раскрытия всех персонажей. Достаточно задать вопрос: почему Тифа выбрала именно Нума? И ответа на него читатель не получит до самого конца. Конечно, при наличии воображения можно додумать их любовную связь в прошлом и переделку самого Нума, который напрочь забыл о страсти к Тифе, но я не сторонник накручивания Санта-Барбабы там, куда её не позаботился вставить сам автор. Особенно с учётом того, что автор не дал нам ключей в поведении Хранителя, который мог бы своим отношением к Нуму дать намёк на прошлые интрижки. Таким образом, химия между персонажами, даже если задумывалась, не раскрыта. В центре повествования стоит страдание души, которой желают навязать черты, не свойственные ей.
Отдельно хотелось бы затронуть Ксем. К счастью, автор не углублялся в конфликт между странами, а дал его лишь фоном для драмы о душах. Здесь противостояние Двух Рек и Ксема играет, во-первых, утилитарную роль, ведь надо показать в действии различия между обычными военными болванчиками и Тифой, а во-вторых, позволяет при желании представить, что жители Ксема — не такие же оболваненные болванчики, у которых есть свой Хранитель, гонящий их на войну, но истинно свободные големы, сообразившие, что Энгур — это не более чем барахлящая функция управления для тех, кто не в состоянии самостоятельно придумывать себе цели. В этой неизбежной потребности к внешнему целеполаганию, к слову, раскрывается инаковость големов в сравнении с людьми, которая, на мой взгляд, стоит наравне со способностью перековывать тела вокруг душ. Но вместе с тем недостаток раскрытия и характеров персонажей, и мира вокруг них не позволяет полноценно сопереживать разворачивающемуся конфликту. Беда ещё и в том, что для основного сюжета вовсе не обязательно было отводить столько времени на знакомство с военными противостоянием.
А теперь присмотримся поближе к миру, создаваемому автором.
Как мастер, Нум знал, что память и личность – свойства тела, а не души. Солдат, созданный вокруг скрижали погибшего, не был его продолжением – это был совершенно новый солдат, не имевший никакого отношения к предыдущему.
Итак, личность и память создаются во время наращивания тела, а душа к этому отношения не имеет. Очень интересно, поскольку это ломает всю идею того, что происходит в рассказе.
Мжей принес и прежнюю память Тифы, свернутую в виде маленького мраморного шарика – исключительно для изучения и понимания, что именно в прежней Тифе не устраивало Хранителя. Нум изучил его тщательно. Он не мог вникнуть в воспоминания Тифы. Они были для него закрыты – зато он мог по узорам понять характер казненной.
Теперь — внезапно! — характер кроется в памяти, а не в теле.
Он заранее расчертил там ее характер, изобразив его в виде функции, зависимой от покорности и желания угодить. Однако энцефалограмма показала совсем иной результат – сильно выше и левее. Тифа сохранила слишком много черт от прежней своей личности. Это случалось на памяти Нума очень редко. Обычно скрижаль легко покорялась обстоятельствам тела и словам мастера, формируя новый характер; лишь в редчайших случаях прежняя личность влияла на нынешнюю.
Теперь характер правится в энцефалограмме. Видимо, автор создал настолько необычную для себя систему, что не удосужился привести её в единообразный вид, вместо этого обманывая читателя, который доверчиво внимает словам мастера. А мастеру врать-то вроде как и незачем, не правда ли? Если бы автор перед написанием рассказа определился, где хранится характер, а где хранится личность, сумятицы удалось бы избежать. И самое парадоксальное, что первоначальный тезис о независимости личности от души в дальнейшем игнорируется не только Нумом, но и Тифой, которая просит её сломать. Сломать душу нельзя. Или всё-таки можно? Под конец в этих разборках теряешься окончательно, а достоинства серой истории, в которой непонятно, кто прав, а кто виноват, теряются под лавиной читательского недоверия. Ведь построить сеттинг нечеловеческой морали и без того сложно, а автор умудрился не только запутать того, кто читает его текст, так ещё и запутался сам. На этом моменте открытая концовка начинает выглядеть как издевка: мол, не знаю, что я тут наворотил, так и разбираться не стану.
6/10
Шоппинг для пророка
Дата отправки: 7 февраля в 22:16. Писалось, похоже, наспех, но нельзя сказать, что совсем в последний момент. Да только сам текст оставляет совсем иное впечатление.
Приглядный, ухоженный рассказ, который приятно было читать, потому что автор озаботился вставкой удачных сравнений, милых маленьких подробностей (вставка с реакций на слово «телефон» восхитительно мила). Приключения — или правильнее сказать, злоключения? — пророка натянули в душе ностальгическую струнку, ведь книгу про старика Хоттаба я прочёл не один раз в детстве и вспоминаю её с теплотой. Оттого я, возможно, буду не совсем беспристрастен. Однако ж глаз резанул хлеб из опилок, который волей-неволей отсылает массового читателя (и меня в том числе) к блокадному Ленинграду и остен-броту. А раз так, очень сомнительно выглядит то, что Нафан отмечает существование безлошадных повозок, ведь он просыпался в ХХ веке, а значит, должен был быть знаком по прошлому бодрствованию и с машинами, и с магазинами, в которых порядочно стекла, и с грязным воздухом, и с телефонами, пусть и сильно видоизменёнными в наше время. На месте автора стоило бы акцент с удивления чудесам XXI века на сравнение с ХХ веком как последней точкой пробуждения пророка, но тогда комедийный эффект отчасти исчез бы. Значит, упоминание хлеба с опилками вообще не стоило засовывать в текст — равно как и последнюю строчку, голос Бога. Он ломает погружение в рассказ так быстро и эффективно, что я даже заподозрил намеренность, однако намеренность эта не получила продолжения, и в итоге читатель остаётся у разбитого корыта — глазеть на буквальный deus ex machina, проговаривающий основную идею текста, девиз киберпанка, указывающий на то, что с развитием общества жить в нём стало хуже. И вот теперь, когда иллюзия разрушена, можно возвращаться в начало и читать более вдумчиво.
А что есть в «Шоппинге для пророка» при более вдумчивом чтении? Пожалуй, отсутствие сюжета как такового. Если поменять местами покупку хлеба и покупку телефона, не изменится ничего, а это основные действия героя на протяжении рассказа. При этом подразумеваемая критика достижений цивилизаций выглядит однобокой. В «Старике Хоттабыче» непонимание главным героем устоев современного общества и негативная реакция на некоторые вещи перемежалась с искренним восхищением от созданного человечеством, в то время как Нафан лишь тяжело вздыхает при виде очередного нововведения.
Вместо потенциально иного взгляда на современное общество, необычной интерпретации, данной человеком из прошлого, мы получаем плосковатую юмореску с запоротой концовкой, которая сигнализирует о том, что никакой мысли и не подразумевалось — лишь похихикать чуть-чуть и поглядеть, как автор обрисовывает диалоги под старого доброго человека, к слову — неплохо. На это же указывает то, что в конечном счёте Нафан вместо помощи от Бога, указания на то, какой урок нести людям, получает… а впрочем, сколько можно критиковать последнее предложение?
Я получил от этого рассказа неожиданное удовольствие, связанное, прежде всего, с воспоминаниями о Хоттабыче и умением автора писать (как? хорошо! о чём? кхе-кхе). Предположу, что без ностальгического окраса итоговая оценка была бы ниже, поскольку в сухом остатке выходит очередной путешественник во времени, который считает, что раньше было лучше, с некоторыми противоречиями по части логики текста.
7/10
Терния и волчцы
Дата отправки: 3 февраля в 14:29. Пограничная дата, почти середина от срока, даваемого на написание. От начала конкурса за это время можно написать и вычитать работу.
И сразу нас встречает противоречие хорошей, медитативной повествовательной части и картонных, списанных будто из плохой театральной постановки диалогов. Подозреваю, автору очень хотелось стилизовать текст под притчу, ибо и герои, и название взяты прямиком из Библии. Согласно трактовкам книги Бытия, терния и волчцы прежде произрастали лишь для питания животных, то есть имели чёткую цель. После грехопадения человека цели преумножились: сорняки теперь произрастают на полях, возделываемых человеком, дабы усложнить и без того тягостный труд, ибо человека без Бога ожидают большие беды, чем с Ним.
Со знанием вышесказанного проще вчитаться рассказ. Структурно он прост до безобразия и едва ли присутствует в принципе: два героя, отец и сын, обсуждают, как сын высунулся за пределы города, создаваемого отцом, и встретился с колючими цветами и местной ядовитой живностью. Отец, обеспокоенный за сына, требует от него понимания того, что не стоит играть с дикой природой, и извинений перед ним и матерью за то, что заставил их волноваться. Вместо извинений, однако, сын переводит разговор в другую плоскость, спросив о дуальности природы, которая одновременно опасна и прекрасна. Отец отвечает, что природа поражена злом, и под злом он подразумевает божественное наказание человека за то, что тот не подчинился Богу. Весь диалог пропитан мыслью о том, как следует божественное наказание обратить на пользу себе — не просто смириться с ним, а вывернуть самую его суть. Отец видит мир жестоким местом, которое человеку надобно завоевать, подчинить своей воле. Природу, сотворённую Богом и бесконтрольную для человека, он считает опасной, и через вызов природе он бросает вызов Богу. Вместе с тем он не может понимать, что опасность человек навлёк на себя сам, когда покинул райские кущи. Не произойди этого, терния не ранили бы людей, а змеи не хотели бы их укусить, и люди наслаждались бы пением птиц и запахом пряных трав в покое и благоденствии.
В конце выясняется, что отец не кто иной, как Каин. Добавляет ли эта подробность произведению, в котором богоборчество соседствует со скрытой меланхолией, вызванной желанием ощутить Божью благодать, новую глубину? Каин убил брата своего, когда Господь отдал предпочтение Авелю, то есть мотивом его преступления была любовь, запятнанная грехом зависти, или же ревность. Каин из «Терний и волчцов» — это озлобившийся на Бога Каин, это Каин, который вместо убийства бросил бы вызов Богу. У такого Каина не было бы мотивации убить Авеля, поскольку он, твердолобый и неуступчивый, решил бы, что Бог ему вовсе ни к чему, а убивать ради того, чтобы на него обратили внимание за неимением альтернатив или из-за ревности, не имеет смысла. Я считаю, что именно таков Каин в трактовке автора: не убийца, а гордый богоборец, который не преклонит головы ни перед кем. И именно эту черту Каин заметил в Енохе, отказавшемся извиняться. Однако проблема в том, что такой Каин счёл бы оскорблением для себя даже саму мысль о том, чтобы приносить дары Богу. То есть выбор героя не совсем понятен, если, конечно, автор не задумал переписать Библию с новыми характерами персонажей.
Итак, цивилизация — это вызов Богу, рождённый нежеланием принимать тяжесть первородного греха (до искупления ещё долго!) и впускать в себя Божью благодать. Мысль достаточно банальная, но завёрнутая весьма хитро в обёртку, которая, если честно, показалась мне неинтересной. Я не любитель притч и высокопарных речей, которые звучат так, словно их произносит один человек, несмотря на то, что героев вроде как двое, да и герои не герои, а проповедческие функции мыслей автора.
P.S. Может быть, автору следовало вдавить педаль в пол и наполнить скрытым смыслом вообще все элементы истории, как-нибудь привязать гадину к змею-искусителю, например. А может, автор так и поступил, только я не заметил.
6/10
Жечь покрышки!
Дата отправки: 1 февраля в 15:26. Ожидал наспех набросанную работу, получил очень скучный рассказ о смерти от холода двух героев, которых я до самого конца не сумел различить между собой. Хотя автор, безусловно, старался вдохнуть им индивидуальность: он чрезмерно использовал слова автора после прямой речи («сказал — сказал — спросил — сказал»; снова, кстати, точки вместо запятых), чтобы читатель не запутался, кто Намхай, а кто Вадим. Для повествования, к слову, разница между ними не имела ни малейшего значения, поскольку персонажи вышли не одномерными даже — нуль-кубовыми, то есть попросту мельтешащими на бумаге точками. Не помогла сценка со звонком матери, не помогли экскурсы в биографию — ребята остались мелкой безликой шпаной, вникать в беды которой желания не возникло. Особенно поражает то, что в суровые северные морозы Вадик (пришлось свериться с текстом, чтобы понять, что именно он) ходит в кроссовках и джинсах, которые едва прикрывают щиколотки.
Диалоги между нульмерными героями лишены оказались даже малейшего налёта опосредованности. Вместо неё автор сделал упор на максимальную реалистичность, то есть постарался изобразить, как бы общались обычные люди, попавшие в подобную передрягу. Перчинкой в этом постном бульоне стал бурятский мат, вставленный колорита для.
Разумеется, говорить о попытках изобразить художественность говорить не приходится. Что стилистически, что сюжетно рассказ пуст. Похоже, что автор не собирался делать на него ставку и написал просто для массовки, а может, использовал какую-то заготовку, к которой прилепил на редкость потешную концовку про трансплантацию и читающуюся между строк мораль о том, что человек человеку волк, а развитие технологий это усугубило. Имела ли концовка хоть какую-то связь с выбором героев? Важна ли для неё завязка с машиной? Играл ли в ней особую роль Галсан? Ответ на все эти вопросы один: нет. Вместе с тем надо похвалить автора за то, что завязка, развитие, кульминация и развязка на положенных местах. Беда в том, что завязка не особо цепляет, на развитие с болванчиками вместо героев плевать, пусть оно и довольно споро, кульминация не вызывает никаких чувств в душе, хоть в ней и есть зачатки художественных образов, а развязка пробуждает только недоумение, настолько она тут лишняя.
К слову, интересный факт: органы для трансплантации извлекаются либо у живых доноров (почки там, куски лёгких), либо у людей с диагнозом «смерть мозга», но продолжающих дышать, пусть и на ИВЛ. Иначе органы начинают умирать и для пересадки уже не годятся. Процедура изъятия и консервации делается при ещё дышащем человеке, а вот лежалый несколько часов трупик, пусть и в холоде, уже пролетает, ибо органы тоже загнулись. Видимо, этот момент должна была объяснить концовка с её «Медицина и её методы здорово шагнули вперёд», но к этому не вела ни одна подводка. Ничто не говорило о том, что речь идёт об альтернативной реальности или далёком будущем, когда в умершие органы научились вталкивать заново жизнь. А если научились, то неясно, почему не пользуются выращиванием органов, клонированием или ещё какой-нибудь научно-фэнтезийной ерундой. Благо одно чудо от другого (по нашим меркам) стоит близко — в той же области фантастических допущений.
При этом намешаны виды конфликтов. На протяжении почти всего рассказа идёт речь о «Человек против природы», но затем фокус резко смещается на «Человек против общества», в котором общество представлено злобными богатыми стариками, жаждущими разобрать мёртвых дурачков, чтобы продлить себе жизнь.
3/10
Хозяин дома
Дата отправки: 6 февраля в 22:23. Рассчитываю на работу, над которой должным образом постарались…
… и первым же делом замечаю неправильное оформление диалогов. Это, надо признать, родовая проблема издачевских писателей, а то и российских в целом. Долго останавливаться над этим не хочется, тем более что стиль у автора хороший, эдакий описательный минимализм, притом местами выжатый так, что проглядывают кости. Иногда автор пренебрегает глаголами в предложениях вовсе — и картинка становится только объёмнее, благо что конструкции для образов используются не слишком избитые. Заметно ещё и в диалогах: в словах автора персонажи зачастую обрезаны, и создаётся впечатление импульсивного, бьющего текста. И вместе с тем не могу одобрить тягу использовать прилагательные в качестве подлежащего; не нравится мне манера некоторых писателей характеризовать персонажей одним атрибутом и лепить его в качестве опознавательного знака. Читать про то, что рыжеволосая ответила синеглазому, без улыбки невозможно.
К сожалению, на этом злоключения автора с героями не заканчиваются. По неведомой причине он решает не давать им имена и начинает огород городить — то бишь обмазывать читателя многочисленными синонимами для обозначения главного героя. Порой это путало. Порой это раздражало. Скрытого смысла я в этом не нашёл. Хотя, пожалуй, при желании натянуть сову на глобус можно: происходящее — это та самая побасенка, история для совместной рыбалки, которая не терпит конкретики. Был, дескать, у рассказчика один знакомый, который знал одного неглупого парня… И ведь верно: причин, по которым герою мог понадобиться для жизни именно этот дом, нам не раскрывают.
Тем удивительнее то, что диалог старика и парня выглядит натуральным. И в последующем монологи главного героя не натужны, он говорит не для зрителя, а для себя и — позже — для Хозяина. Из поведения и слов героя становится понятно, что он — человек волевой и положительно упрямый, раз уж не сдался после первого доказательства существования Хозяина. То есть герой — это отнюдь не безликий болванчик. Поэтому, хоть и испугался нечистой силы, попробовал договориться с ней, потом прогнать, а затем — прогнуть. И вот с последним возникли вопросы. Каким образом бюрократические проволочки сработали эффективнее древних ритуалов и церковных песнопений? А впрочем, это произведение юмористическое. Тогда вопрос, почему Хозяина не подчинил старик? Не догадался? А как догадался парень? Но — повторюсь, речь идёт не о полноценном рассказе, а о байке, для которой отсутствие подробностей может идти в плюс. Стоит принять то, что старые пути отмирают, а нынешняя бумажная возня цивилизации формирует новый мир, без вопросов.
Тут слова автора явно избыточны:
– С девкой разошёлся? – Предположил пожилой.
Возможно, я что-то не понимаю в постройке дома, но у меня образ нового не вяжется с сооружением как минимум восьмилетней давности.
Крыша так вообще новая, крытая шифером.
Сам крыл восемь лет назад
Особых эмоций история у меня не вызвала, но написано крепко. Немного Тихова напомнило.
7/10
Дау аль-Мисбах
Дата отправки: 3 февраля в 12:44. Ничем не примечательная дата, на которой не стоит останавливаться, — что забавно, потому что именно так я охарактеризовал бы сам текст.
История происходит в псевдовымышленной вселенной на слегка видоизменённом Ближнем Востоке. Главный герой, вьюнош честных правил с играющим либидо, желает счастья для всех и даром, поэтому решается вляпаться в шпионскую разборку транснациональных масштабов. Заканчивается это для него… плохо? Да нет, замахнувшись на рубль, ударить «Дау аль-Мисбах» предпочёл на копейку.
Начинается история с неудавшейся конференции с попутным инфодампом — признаю, намного более щадящим, чем в случае со «Сверхнебесной». Сюда автор додумался ввести диалоги, которые хоть и выглядят блёкло, как-никак раскрывают суть вымышленного мирка. А она неприглядна: всеми силами аборигены противятся благам западной цивилизации и предпочитают умирать во имя религии. Дальнейшее повествование закручивается в спираль типичнейшего шпионского боевика, однако автор то ли не решается довести его до конца, то ли не успевает — ни постельной сцены, ни экшона мы не увидим. А что остаётся от боевика без секса и экшона? Экспозиция, неловкие попытки в игру разумов и финальная речь, подаваемая плохим парнем, который на деле и вовсе не плохой, а просто любит свою страну.
Идея агента глубокого залегания, который посреди важнейшей операции приходит в посольство страны, всеми силами от него отнекивающейся, только для того, чтобы объяснить дураку-герою, в чём тут дело, умилительна в своей наивности. Более умилительно, пожалуй, только разоблачение глобальной политики региона, которое без задней мысли дураку-герою и рассказывается. Не хватало, пожалуй, только пачки документов, которые следовало сунуть тому под нос — читай, мол, просвещайся, вот тут у нас линия связных, вот тут секретный отдел, прорабатывающий сценарии, а здесь цепочка подставных фирм, обеспечивающих финансирование. Естественно, тупые фанатики сделают точно так же, как им скажет их любимый пророк, и разгромят только одно посольство — к слову, совершенно не подозрительная избирательность, особенно от варваров, которые теряют голову от вседозволенности на раз-два. Естественно, среди традиционалистов не окажется разных фракций, которым очень интересно было бы узнать, кто же влез на их поляну и отжал кусок пасты и убойной силы. Естественно, в рядах правоверных муслимов не зародятся сомнения на тему того, куда это посреди заварушки смыслся их лидер. Естественно, для маскировки европейца достаточно бороды, а никто из террористов не додумается заиметь базу с досье чинуш, ведь агент наш не просто тайный агент — он ещё и видное лицо в европейской иерархии. Настолько видное, что даже дурак-герой способен опознать. Видать, мысль о том, что просвещённые белые люди способны вертеть более слабые цивилизация так, как им хочется, полностью отбивает инстинкт самосохранения, что не несёт никаких последствий, поскольку аборигены действительно тупы.
Происходящий карнавал тем удивительнее, что писать-то автор умеет. Структурно рассказ выполнен правильно, все стадии отчётливо выражены, но беда в том, что рассказ шаблонный там, где не надо, и лишён шаблонов там, где они ожидаются. Спрашивается, кто из читателей с литературным багажом больше букваря для детей с задержкой в развитии не угадал бы при первом же появлении пассии Фёдора, что она работает на разведку? Безусловно, отчасти недостаток экшона автор постарался компенсировать фантазиями героя, а недостаток секса… вместо этого сойдут вдохновенные слова Джайны о спасении страны. Ведь Фёдор оказывается лишён сомнений и предаёт хозяев после первого же провала, а не после мучительного кризиса и мастерского манипулирования со стороны Джейн, умело совмещавшей гормональную бомбардировку соблазнением и, скажем, НЛП.
И вот автор, осторожно огибая острые углы истории, ведёт читателя к столь же выхолощенной развязке, ожидаемому неожиданному повороту, чья неожиданность кроется больше в его потешности. Попутно он одаривает парой отсылочек, смотрящихся в тексте столь же уместно, как дальнейшая судьба Фёдора — за предательство и шпионаж в пользу заклятых друзей добрые дядюшки, имеющие в планах геноцид целого народа, планируют отправить его на родину работать дальше на благо Европы (адаптированные названия я не запоминал; надеюсь, мне простят этот грех).
Примечательно, что лучшей частью рассказа являются инфодампы — умело развёрнутые, выписанные с определённым изяществом и неожиданным лёгким юмором, которого не ждёшь от человека, подарившего читателю знакомство с мемчиком про холм. Предположу, что автору публицистические очерки даются лучше, чем художественные произведения.
5/10
Цивис Романус
Дата отправки: 7 февраля 23:59. Вот для таких случаев я и решил добавлять дату, потому что здесь она говорит сама за себя. По правде сказать, при поверхностном взгляде на текст её было бы достаточно для вынесения приговора, однако Цивис заслуживает более пристального внимания — и как пример недостроенного дома, сложенного из блоков-шаблонов, и как неожиданно забавная вещь, пробудившая воспоминания о детстве, и как призрак добротной истории, какой рассказ мог бы стать, если бы у автора оказалось достаточно времени на реализацию задумки.
Встречает нас рассказ знакомством с главным героем, Аксиллой, одноруким германским воином на службе в римской армии. Естественно, сразу хочется спросить, действительно ли римлянам нужно, чтобы за них сражался однорукий калека. Однако дальнейшие события показывают, что Аксилла не так прост: он с лёгкостью справляется с напавшим на него со спины римлянином. Вот только драка привела его, казалось бы, к неприятностям, поскольку подраться ему вздумалось на глазах аж легата легиона. К счастью или сожалению, неприятных последствий для Аксиллы не будет; надо отметить, шаблон, который автор ещё не раз использует в дальнейшем. Вместо того чтобы дать жизни отметелить Аксиллу, автор, словно сочувствуя его увечью, подкидывает выход из сложившейся ситуации. Легат изрядно пьян в честь выгодного замужества дочери и видит мир сквозь розовые очки. Посему он решает не наказать Аксиллу, а примерно его наградить. Тут звучит второй звоночек критики римского строя (первый был на моменте, где расписывалось, что римляне относятся к воинам варварских племён как к пушечному мясу — если забыть о том, что тогда пушек не было). И вот, с пониманием того, что на вершине сидят не самые заслуживающие этого, а самые везучие, Аксилла отправляется в Рим.
В причинно-следственных связях в этом отрезке видна недостаточность, поспешность сшития белыми нитками последовательности событий. Читателю приходится додумывать, почему Аксиллу не выперли из армии после лишения руки. Скажем, можно было добавить сценку, где Аксилла показывает свой ум — ум у него есть — в тёмных обозных делишках, позволяет нажиться какой-нибудь штабной крысе, которая его прикрывает, или что-то вроде этого. Такие моменты добавили бы глубины персонажу и позволили бы обосновать присутствие калеки в рядах римской армии с большей убедительностью. Впрочем, я удивлён, что автору хватило времени хоть на какой-то обоснуй. Некоторые сцену выглядят голыми, будто первый набросок сюжета перед черновиком.
— Пшел вон, варвар, — толкнул его в грудь охранник.
Аксилла пошатнулся, но не упал.
— Септилий Маркус даровал мне гражданство.
— Пшел вон, кому сказал, иначе заколю! – ответил ему стражник и наставил на него копьё.
В это время из шатра показался пьяный легат, вокруг которого увивалась бессменная свита.
— Досточтимый легат, я, Аксилла, пришёл за подтверждением своего гражданства.
— Кто?.. Ах да! Клавдий… напиши Армдиллу… что он там просит, — выдавил Септилий, опираясь на плечи подхалимов, а затем склонился в порыве облегчить желудок.
Отрывок выше словно взят из сценария пьесы, а не художественного рассказа. Он не доделан, в нём отсутствует глубина описательности, лишь сухое перечисление событий. Автор так спешит, что частенько начинает рассказывать, а не показывать, и выбивается из шкуры персонажа: у Аксиллы вдруг германские боги становятся древними, а здания, районы города и рынки лишаются малейших описаний. Молодой грек-юрист и префект выписаны так, что любой разглядит в них торчащие нитки шаблонов, прилепленных на скорую руку (длинные пальцы, похожие на лапки паука, — если это не удобная заготовка, применяемая, когда лень тратить время на проработку, тогда я ничего не понимаю в литературе).
При разговоре с префектом Аксилла выражается совершенно неправдоподобным языком. Если бы автор потрудился вставить строчку про то, что главный герой долго продумывал речь, чтобы впечатлить римлянина, то в Аксиллу, толкающего замудрёные сплетения предложений, верилось бы гораздо больше. Если бы автор попытался обосновать аудиенцию с префектом чем-то получше, чем покупкой тоги, в историю тоже верилось бы больше. Однако автор то ли не смог, то ли не успел наметить даже понятный и чёткий конфликт. Аксилла на протяжении всей истории не меняется — по крайней мере, не меняется как реалистичный персонаж, а не переходит от варварских проклятий к убедительным речам в течение десятка строк. Переживая перипетии, он остаётся тем же Аксиллой, каким был в начале. Более того, некоторые сцены — к примеру, столкновение с христианином — не несут пользы для сюжета и служат лишь для раскрытия черты характера варвара, которая впоследствии никак не влияет на происходящее.
Так что же есть у Цивиса Романуса? У него есть атмосфера Древнего Рима, которую не перебить детским ошибкам про сатурналии зимой или армией, входящей в легион. Это моменты, которые чинятся при редактуре по щелчку пальцев. У него есть главный герой, лишённый надутого пафоса и местами поразительно смахивающий на Конана-варвара. Ни капли не удивился бы, если бы прообразом для главного героя автор взял бы этого киммерийца. В моей домашней библиотеке было несколько десятков книг про него, и в молодости я прочёл их все. Непередаваемая мэрисьюшность главного героя практически не смущает; да, следовало бы добавить сцен, где что-то шло не по плану Аксиллы, это включило бы сопереживание главному герою у читателя, но порой хочется навернуть именно всепоглощающей удачливости, харизмы и силы. Восхитительная манера ругаться матом без использования мата, притом ругаться с изрядной выдумкой, лично у меня вызывает восторг. Обычно писателям не хватает фантазии завуалировать обкладывание хуями, а в худших случаях читателя встречают уныло-стыдливые штампы наподобие «обложил трёхэтажным матом». На фоне этого строчка:
— Во имя Водана, с какого перепугу вы, козломордые бараны, свиным хером в рыло драные, решили, что я сраный христианин? Совсем ослепли от кровосмешения?! Читай, — Аксилла достал грамоту, — я полноценный гражданин Рима, а эти ваши христианские штучки мне совсем не по нутру.
выглядит произведением искусства. Критика Рима вплетена мастерски, а обоюдоострый меч цивилизации, которая одновременно раздаёт блага тем, кому повезло быть в правильном месте в правильное время, и вынуждает пройти десятилетия ада и жертвовать частями тела ради неё, виден отчётливо. Символизм потерянной руки проступает с первого взгляда, но ему, как мне кажется, не хватило ещё пары сцен или упора на него в уже имеющихся. По сути, Цивису нужно было всего-то часок на доработку, чтобы стать по-настоящему достойным текстом со своим лицом, однако дата отправки недвусмысленно говорит о том, как автор умеет управлять своим временем.
7/10
О галактиках
Дата отправки: 6 февраля в 10:26. Казалось бы, времени на редактирование предостаточно, при этом не должно быть синдрома последней минуты, как в случае с «Цивисом». Однако…
… однако уже дежурная придирка к оформлению диалогов.
По правде говоря, рассказ короткий, и столь же мало я о нём могу сказать. Потому немного побуквоедствую.
опустил взгляд вниз
Явный плеоназм.
Туда где все понятнее, где найти можно только Мишу.
Пропущенная запятая после «туда», но в целом хотел остановиться на этом отрывке из-за того, что он мне поразительно напомнил «творчество» Полярного — пустые ванильные цитатки, которые ничего не дают тексту, кроме объёма и ощущения ложного сопоставления, когда при первом взгляде поражаешься точности сравнения, а при втором удивляешься, как такую херню можно было сказануть.
Аккуратно шагая по узкой тропинке, Леша пробирался сквозь колосья пшеницы
Смешанный образ, то ли по дорожке шёл, то ли по пшенице. Вероятно, автор хотел изобразить, как колосья пшеницы смыкались над тропинкой и мешали идти, но что-то пошло не так.
Он чувствовал себя странно, его все время клонило извиниться или лишний раз согласиться с чем-то, с чем он на самом деле и не согласен.
Пустая строчка, которая не прилеплена по смыслу ни к тексту до, ни к тексту после.
— Я говорил, блядь, хватаешь за хвост! Говорил не сомневаться тебе, говорил? — Леша закивал головой, сжавшись ожидая удара, но Миша резко успокоился и снова, загадочно улыбнувшись, отвернулся к звездам.
Вот здесь я на мгновение остановился (не из-за нового плеоназма про голову) и призадумался: неужели типичная сорокинщина подъехала деконструировать первую часть текста. В итоге так и вышло, но как-то слабо, без огонька. То ли автор испугался, что его за говно и еблю смешают с, хм, говном, то ли он изначально рассчитывал припугнуть, а не резать. Но это, на мой взгляд, работает не так: при разрушении смысла нужно давить до конца, создавать максимальный контраст, в идеале не просто для шок-контента, но для создания смыслопорождающей функции, обеспечивающей более глубокое понимание недеформированной части текста, которая несёт концепт. Возьмём, к примеру, «Роман» Сорокина. В нём между первой частью, где изображался типичный роман золотого века, и второй частью, где происходила вакханалия с дрочкой, убийствами и поеданием говна с блевотиной, был связующий элемент — парень по имени Роман. Попутно, разумеется, расставлялись намёки на концовку и велась интертекстуальная игра с десятками русских авторов и западных философов, однако суть не в этом. Экстремальными средствами Сорокин сломал текст и при этом выразил этим гибель классического русского романа через поведение Романа. Что хотел выразить автор «О галактиках» при помощи деконструкции? Глобальной идеи в истории о притягивании галактик я, к сожалению, не вижу, соответственно, не вижу смысла в разрушении дискурса. Более того, само разрушение произошло на редкость уныло: вместо ожидаемой расчленёнки и возюканий в выделениях или, скажем, обуквализирования метафор автор выдал имеющую свой, не прикреплённый к первой части смысл о зависимости от благ цивилизации, при этом присовокупив к этому порцию абсурдизмов.
— Миша! Давай не шути! Все будет хорошо! — Люда заплакала, и ее голос срывался. — Помнишь, медь тащил? И нормально жили! Помнишь плакат смешной этот, помнишь? Я здесь хозяин, а не гость?
Отдельно похвалю этот момент, я снова услышал отголосок Сорокина. Но концовка окончательно разрушила надежды (естественно, тут можно возразить, что она является опредмечивающей реализацией выражения «to reach for the stars», однако нет ни ключей для подтверждения этой гипотезы, ни привязки к какому-либо дискурсу). Она неплоха сама по себе, особенно если взять её в контексте только первой части и произвести поломку другим образом, однако сейчас текст представляет собой бутерброд намешанных смыслов, который ни одной задачи толком не выполнил. При этом я, вполне возможно, упустил какую-то интертекстовую составляющую, из-за чего не смог считать концепцию. Тем не менее концептуалисты должны осознавать, на что они идут, когда начинают работать с нестандартной наррацией, и в соответствии с пониманием миромоделировать на уровне, познаваемом для их аудитории.
5/10
Сумерки у воды
Дата отправки: 3 февраля в 13:16. Пожалуй, если бы я не привык верить в лучшее в людях, то предположил бы, что это заготовочка, настолько крепко выглядит рассказ — особенно с учётом того, что он с трудом влез в верхнюю границу конкурса, написан меньше чем за неделю и хорошо вычитан.
«Сумерки у воды» пропитаны тягучей, завораживающей атмосферой антиутопического будущего, о котором читателю практически не рассказывается — напротив, автор предпочитает показывать свой мир через взаимодействие персонажей и описания, лишённые какой бы то ни было оценочной составляющей. При этом с первых строек у меня возникло лёгкое подозрение, что автор спёр идею у Эрго Прокси, уж больно похожая картинка рисовалась в голове.
Итак, будущее наступило, и рады ему оказались не все. Группа ренегатов предпочитает жить у подножия цивилизации на отравленных окраинах и, что примечательно, вовсе не грузится подобным положением вещей. Их действительно устраивает жить в обносках, питаться ядовитой дрянью и жить за счёт налётов, они смирились с такой жизнью, ведь альтернативой стало бы присоединение к городской инфраструктуре — единению разумов с сотнями тысяч, а то и миллионами других людей. Персонажи не занимаются пропагандой своего образа жизни и не держат зла на конгломераты, что я нахожу немного странным, но всё ещё находящимся в рамках приемлемого допущения. То, что автору удалось создать столько правдоподобных характеры на протяжении короткого рассказа, заслуживает отдельной похвалы. И Козельский, и Марта, и Илона, и Гена обрели на страницах «Сумерек» собственные мини-истории, подкреплённые действиями, их было легко различать и запоминать. Отмечу лишь, что наименее выразительным получался, как это ни странно, именно главный герой.
Введение в группу отщепенцев персонажа из конгломерата и взаимодействие нового элемента в системе и является сюжетообразующим повествование рассказа. Строки текста пропитаны меланхоличным настроением, мастерским передающимся читателю. При этом сюжет лишён особой динамичности и не особо одарён вниманием автора, в отличие от структуры мира или отношений персонажей. Развязка же оказывается самой ровной деталью истории, предсказуемым итогом ситуации, когда человек, привыкший к совсем иной среде, иным способам коммуникации, иным ценностям, не может вырваться из зависимости, которую ему привили технические блага конгломерации. Через этот контраст автор выражает полярность мира, навсегда расколовшегося на две части, обречённые на несовместимость.
Автор не стесняется вводить множество загадок, надо которым он предлагает поразмышлять читателю. Он так же не спешит представлять героев в положительном ключе, а некоторые их действия откровенно напрягают: к примеру, Козельский, чересчур много знающий о конгломератах для простого отщепенца, показывал жителю города символы, что, возможно, подталкивало того к срыву. Количество подвешенных ружей достаточно велико, чтобы заподозрить в «Сумерках у воды» начало если не романа, то повести.
Однако «Сумерки у воды» не лишены недостатков. Автор склонен впихивать куда ни попадя неопределённые местоимения, которые не дают рассказу ничего, кроме водянистости. Также смотрится малоправдоподобной история Марты, принцессы неведомого государства, которое должно было разложиться на конгломераты за считанные годы, чтобы временная линия героини имела смысл, хотя инерция человеческого общества едва ли позволила бы это. Сомнительно смотрится и операция по удалению всех технопримочек. Если я правильно понял, они глубоко интегрированы в человеческое тело — настолько, что врачам-самоучкам пришлось бы перетрясти половину органов. Тем удивительнее то, что потеряшка не умер на операционном столе, быстро пришёл в себя и не подхватил лихорадку из-за многочисленных воспалений.
8/10
Город
Дата отправки: 7 февраля в 4:17. Текст, безусловно, хорошо выдержан и не лишён красивых моментов. Беда в том, что разглядеть эти моменты чрезвычайно трудно.
Когда я дочитал «Город» до конца, то первое, о чём я спросил себя, было: «Так, а о чём он?». И так я поймал себя на мысли, что пропускал целые куски текста, буквально проглядывал абзацы за доли секунды, потому что написан рассказ густым языком, который для меня оказался по-настоящему душным. Сразу пришло на ум, что автор пытался играть со временем читателя, а гиперописания любого чиха героя:
Андрей поморщился и осторожно сдул с платы застрявший мусор. Захотел пересесть с крыльца под навес гаража, уже встал, но передумал и снова сел, подогнув под себя ногу. Он перевернул плату вверх ногами и цепко впился взглядом в хитрые переплетения дорожек.
Он облизнулся, сглотнул, и перевернул плату обратно.
и последовательные перечисления предметов:
Прекрасный симметричный лабиринт петлял среди серебристого леса ножек математически обоснованными петлями, зигзагами, поворотами.
Тиристоры, транзисторы, диоды, конденсаторы, катушки индуктивности – невозможно насытиться великолепием этого миниатюрного города.
нужны для того, чтобы читатель с чистой совестью вёл взглядом по страницам, пропуская эту мишуру, но осознавая при этом, что эта мишура подчёркивает образ героя, который я бы назвал типичным autistic savant. Но речь идёт о рассказе — о рассказе на один авторский лист. Такие приёмы формату сжатого текста, который должен разить читателя каждым словом, каждой фразой, попросту вредят. Это единственный рассказ, который я при первом чтении проматывал, и второй — где я сильно скучал (первым стал «Жечь покрышки!», но тот, к счастью, был короче). Во взаимодействие героев не верится совершенно: архетипичная и архитипичная добрая бабка не вызвала ни малейшего сопереживания, её картонность видна невооружённым глазом. Она — сюжетная функция для очередной истории, где сюжет занимает место у входной двери, а первый ряд целиком отдан главному герою, на которого работает и мир, и автор, с любовью выписывая малейшие его поступки и размышления. Проблема заключается в том, что для исследований с лупой малейших пертурбаций человеческой души человека должен интересовать объект исследования. Меня автору заинтриговать не удалось, и потому «Город», написанный только ради показа Андрея, для меня развалился мешаниной обломков. При этом, надо отдать должное, автор знает, как писать, — он просто неудачно выбрал, про что писать (ибо я верю, что невероятная избыточность текста есть лишь следствие неудачного приёма, призванного раскрыть героя через метавзаимодействие с читателем). Отдельные мелкие огрехи наподобие
Андрей обхватил горячую трёхглавую мышцу и потянул на себя. Она с причмокиванием отделилась от кости, словно ломоть вишнёвого пирога.
общей картины не меняют, хотя хотелось бы, конечно, чтобы автор перестал сравнивать ампутацию прогнившей конечности со сладкой выпечкой: читатель может не понять смешанных сигналов. В остальном претензии к гусеничности текста, его избыточности, плохим диалогом (видимо, сознавая их плоскость, автор постарался свети их к минимуму) и мелким помаркам, таким как однотипность сравнений и их частое использование:
Их когти стучали по асфальту словно зубила о лист стали. Андрей добежал до центра и упёрся ногами в асфальт. По инерции тележка протащила его словно по ледовому катку.
Отдельно отмечу отсылку к истории монстра Франкенштейна, который, однако, не объясняет, почему раны бабки начали быстро затягиваться после операции. И ещё: конечно, постапокалиптический сеттинг практически всегда подразумевает наличие некоего нетронутого разложением места, аналога рая, однако почему этим раем стала климатическая установка, автор предлагает поразмышлять самим. Видимо, чтобы яснее донести мысль о паразитировании выживших на остатках рухнувшей цивилизации, словно для этого не хватило генератора на бабке.
4/10
Молилась ли ты на ночь, Даздраперма?
Дата отправки: 7 февраля в 10:31. И вот на этом моменте я почувствовал, что будет интересно. Почему? Потому что эпиграфом служит отрывок из послания к евреям, глава десятая, стих тридцать первый — указание на дату. Это моментально настроило меня на исследовательский лад. Раз уж автор позволяет себе затеять метаигру, у него определённо есть что сказать.
Действие рассказа разворачивается в альтернативном СССР, где победил Троцкий и был возведён Дворец Советов. Главный герой, Владлен, был призван выяснить, что случилось с партийным съездом в оном Дворце, поскольку за ночь его оккупировали неизвестные силы, построившие вокруг кордон и не стесняющиеся стрелять на поражение. Завязка выглядит сомнительно, ведь поверить в то, что в сердце тоталитарного государства возникнет структура, которая сумеет с лёгкостью установить контроль над частью столицы, напрочь игнорируя возможные последствия в виде введения армии, получается с трудом. Однако автор вытаскивает из рукава козырь — бога из машины, хотя в данном случае, скорее, бога из коммунистической диалектики, которая в единстве противоположностей дошла до пика. Читателю с минимальным культурным багажом эта ситуация должна говорить, конечно же, об одном: о вселенной The Elder Scrolls и населяющей её расе двемеров. Это вид эльфов, предпочитающих копаться в горах и отвергающих божественность (они не были атеистами, скорее, богоборцами и отрицателями божественного как исключительного). Двемеры закончили тем, что буквально стали богом: вся раса воплотилась в форме Анумидума, антропоморфного голема, запитывающегося напрямую от сердца бога и получившего божественность. Этот исход не входил в планы двемеров; изначально они создавали Анумидума в качестве оружия и издёвки над богами. При этом Анумидум стал одним из столпов, поддерживающих Нирн, планету/план смертных, то есть Медной Башней. Таким образом, идея первого слоя перекликается с идеей «Терний и волчцов» о противостоянии Богу, только в этом случае человек не строит цивилизацию в пику Ему, а создаёт своего Бога при помощи цивилизации.
Для начала изучения второго слоя надо вновь обратить внимание на эпиграф, который отсылает к Библии и евреям. Менее искушённый читатель попался бы в ловушку Нового завета, однако смотреть надо не в него, а на адресатов послания, евреев — недвусмысленный намёк на Тору и каббалу. Число семь тоже имеет особое значение для иудаизма, однако и для христианства оно отнюдь не чуждо; впрочем, сойдёт в качестве дополнительного свидетельства в пользу евреев.
Как всем известно, каббала говорит, что души людей после смерти, пройдя через цепочку перерождений, возвращаются к Творцу, Абсолюту, ограничившему себя в процессе цумцума. Иными словами, до цумцума был лишь Божественный Свет, Его Безграничное Присутствие. Каковы же первые строки «Даздрапермы»?
Раскатисто хрипя мотором, “Эмка” выехала на Большую Ордынку. Непроглядная ночь, ни света в окнах, ни уличных фонарей, только под пристальным бледным взглядом фар, катился навстречу мокрый, блестяще-черный асфальт
Рассказ с самого начала рисует картину тотального безбожия, отсутствия света, а ведь речь ещё не заходила о коммунизме и его атеистических идеях. Автор подчёркивает с первых строк инвертированность предпосылки каббалического учения. Оно утверждает, что есть изначальный Творец, к которому возвращаются его искры, людские души, пока не настанет гмар тиккун. Автор «Даздрапермы» пишет о том, как безбожники, рождённые случаем, пребывающие во тьме, самостоятельно сотворили себе Абсолют, вывели Творимую в противовес Творцу, которого в этой вселенной нет. Духовное спасение, рукотворная геулла в лице Массы, демонстрируется в конце Владлену Дарздрапермой, ибо именно спасения желают люди в мире, наполненном тьмой, желают настолько, что позволили Творимой встать на место, которое никогда не занимал Творец. Коммунисты пропустили период метемпсихоза и перешли сразу к гилгулю нешамоту, реализуемому через единство Массы и Даздрапермы. Соответственно, безликие люди, образующие кордон вокруг Дворца Советов, есть не что иное, как ацилут, излияние света, которое будет распространяться по всей Земле до момента гмара тиккуна. Отдельно хочу указать на следующие строки:
— Зовут-то тебя как?
— Даздраперма.
— А родители твои где?
— Родителей нет. Сирота я. С ними несчастный случай произошел. Они назвали дочку Даздрапермой, дочка выросла и убила их за это.
— А если серьезно?
— А если серьезно, не было их у меня никогда. Меня растили Партия, Родина, Революция.
Они явственно, почти в лоб повествуют об упрощённой реализации философической теории Ницше «о преодолении», правда, в случае Ницше говорится лишь о преодолении тела и становлении духа. В «Даздраперме» новорождённая Богиня утверждает, что убила своих родителей. Подразумеваются, конечно, Родина, Революция и Партия — метафизический смысл уступил тут непрерывности нарратива. Но смерть следует понимать не как окончательный итог (было бы странно утверждать так после изучения авторских мыслей), а как переход из одного состояния в другое, трансцендентное сверхсостояние. Снова вспоминаем дату отправки работы — явный намёк на преодоление пространства текста, выход за пределы познаваемого в нём. На перерождение указывает и отсылка к Будде.
Ее улыбка стала загадочной улыбкой Будды.
Получается, что Даздраперма подарила Партии, Родине и Революции новое бытие, что подтверждает гипотезу выше о предназначении Творимой. Не случайно рождение случилось именно во Дворце Советов — коммунистическом храме.
К структуре и темпу повествования особых претензий нет, разве что поход под водой можно было срезать — много лишних деталей, которые не работают на саспенс, хотя он в целом присутствовал. Иногда внимание автора захватывают вещи, которые явно не стоят усилий, затраченных на их описание. Некоторые элементы повествования выбиваются из общей серьёзной канвы, из-за чего временами создаётся впечатление безвкусицы.
сорвалась, покатилась вниз, как слеза по щеке комсомолки
Странно неподвижные, со зрачками распахнутыми, как у заядлого кокаиниста
две тугие завязи юных грудей острыми бугорками приподнимали тонкую ткань
Высшим пилотажем стало бы условное разделение текста на две части: первая, касающаяся людей и земного, писалась бы максимально приземлённым языком без излишеств, вторая, горняя, после попадания ко Дворцу, — языком выспренним. При использовании такого приёма поход по воде символизировал бы переход от одного мира к другому, извечный архетипический сюжет про героя (Владлена), идущего в царство мёртвых (Дворец Советов; как показано ранее, здесь обозначение смерти несёт совершенно другую, отличную от привычной функцию) после встречи с помощником (Юрием Сергеевичем).
Отсутствие конфликта, борьбы Владлена с Даздрапермой в концовке объясняется неотвратимостью наступления гмара тиккуна. И действительно, он, сам того не сознавая, является одним из тех, кто породил её. Так зачем же ему сопротивляться? Строй безбожников избежал многотысячелетней ошибки тех, кто взывал к пустоте, и заполнил её самостоятельно. Это ли не прелесть?
Внимательный читатель уже понял, что первый — богоборческий — и второй — эсхатологически-богостроительный — слои взаимно исключают друг друга. И тем не менее они умело слиты в одном тексте, как и должно быть при единстве и борьбе противоположностей, что постулирует материалистическая диалектика.
8/10