“Кто не ожидает неожиданного, тот не найдет сокровенного и трудно находимого”
Гераклит
В год после окончания университета, Хидео решил отправиться в путешествие по Японии. Родители и знакомые отнеслись к этому, как к опасному чудачеству и невозможно было объяснить им желание хотя бы ненадолго выбиться из накатанной колеи примерного гражданина, почувствовать хотя бы мгновение свободы между долгими годами учебы и предстоящей участью послушного сараримана в корпорации. Бессмысленно было говорить, что так поступают многие выпускники в Америке. И уж тем более не стоило упоминать, что идея эта пришла ему в голову после чтения “В дороге” Керуака. Для них это было немыслимым нарушением устоев, и потому, чем пытаться обосновать свое решение, Хидео просто собрал немного самых необходимых вещей в рюкзак и отправился в путь.
Реальность разочаровала. После всех прочитанных книг и просмотренных фильмов, ему казалось, что все случиться само по себе, что стоит ему только сесть на поезд, как начнут случаться интересные знакомства, приключения, долгие разговоры о чем-то высоком и значимом… Но поезда остались обычными поездами, безразличными к его поисками дорожной романтики. Люди сидели на своих местах, кто погрузившись в экран телефона, кто просто глядя в никуда, думая о чем-то своем.
Не лучше сложились попытки путешествовать автостопом. Обычные машины проносились мимо, даже не притормозив. Только дальнобойщики в своих декотора, ярко раскрашенных и сияющих разноцветными огнями как рождественские елки, останавливались и были рады попутчику. Но они едва ли были настроены вести философские беседы. Большинство только молча поглядывало изредка на путника, ожидая что он заведет разговор. Другие пускались в бесконечные запутанные рассказы о себе, о своей работе, знакомых, родственниках, в рассуждения политике, спорте, погоде и всем прочем, что могло прийти им в голову. Речи эти лились неудержимым потоком, и как невозможно плыть вверх по водопаду, так невозможно было вставить хотя бы слово. Некоторые же водители сочувственно спрашивали не нуждается ли он в жилье и работе, предлагая помощь в обретении того и другого, и одинаково удивлялись блажи современной молодежи, когда Хидео объяснял что у него все хорошо и часами на обочине дороге он стоял преследуя какую-то цель, которая и ему самому казалась все более туманной и сомнительной.
И вот таким образом, медленно и скучно, он продвигался на юг, пока не оказался, наконец, в Нагое. Последние несколько километров до города пришлось идти пешком. Стоял жаркий летний день. Скрипели монотонно цикады, шелестели листья на деревьях. По левую руку от Хидео раскинулся океан, ослепительно блестя под полуденным солнцем. Путешественник утер пот со лба, отхлебнул неприятно теплой воды из пластиковой бутылки, купленной в автомате на заправке. Прибой манил его, но спуститься к воде здесь было невозможно — сразу за отбойником начинался крутой склон, почти обрыв.
Но вот дорога качнулась вниз, открывая вид на город. С такого расстояния он казался тихим и спокойным, не видно было мешанины толп, спешащих машин, пестроты рекламных щитов. И пока еще можно было поверить, что здесь его ждет что-то новое, интересное, яркое.
Хидео не спешил разочароваться в очередной раз. Скоро ему попалась достаточно пологая тропка, которая вела к морю. Он двинулся по ней, стараясь насколько возможно отклониться назад, чтобы не покатиться вниз кубарем. А оказавшись на песке — сорвал со спины рюкзак, стянул с себя футболку, сбросил кроссовки и, морщась, снял насквозь мокрые носки. С наслаждением забрел по колено в воду, чувствуя, как перестают ныть натруженные ноги. Осмотрелся вокруг. Пустынный берег, дикий пляж, усеянный мелкими ракушками. Позади — каменистый склон, покрытые чахлым лесом зеленые спины холмов.
Промелькнула мысль окунуться в море, но после долгой ходьбы не было сил плескаться. Вместо этого Хидео вернулся к месту, где бросил вещи, лег на горячий песок, положив голову на рюкзак. Он не собирался спать вот так, на солнце, где легко было обгореть, но тяжелые веки сами собой опустились. Казалось только на мгновение, но мгновение затянулось. Когда Хидео снова открыл глаза, прямо перед ним стояла девушка.
Белое летнее платье, в вырезе которого виднелись загорелые лопатки, полуприкрытые занавесью черных волос. Она смотрела на океан, одной рукой придерживая на голове широкополую соломенную шляпу, хотя ветра совсем не было.
— Как бы ты назвал этот цвет? — спросила она, указывая пальцем на воду.
— Не знаю. Зеленоватым, может быть? — ответил Хидео. Он почему-то не сомневался, что она обращается именно к нему.
Девушка вздохнула.
— А как бы ты описал его человеку слепому с рождения?
Путешественник задумался. Вопрос был что надо, такому впору аплодировать. Одной ладонью.
— Поступил бы примерно как с Хелен Келлер, окунул в океан и сказал, что его ощущения зеленоваты.
— Как скучно. У тебя совсем нет воображения.
— Странно, обычно меня обвиняют в излишней буйности фантазии.
— Живешь среди серых людей. Таким даже уголек вроде тебя кажется бурным пламенем.
— А где обитают люди цветные, не знаешь? Я вот как раз их ищу.
— Нет, к сожалению. Но я могу подарить тебе факел.
Девушка обернулась. Резкие черты, странная, холодная красота, она приковывала взгляд и перехватывала дыхание. Но строгость ее черт смягчала ироничная улыбка, таящаяся на уголках губ, искорки, играющие в глазах.
— Одевайся. Я хочу тебе кое-что показать.
Она вела его тайными тропами под сенью деревьев. Для Хидео окружающие стволы все были на одно лицо и один бы он наверняка смог заблудиться даже здесь, в низкорослых, редких зарослях, почти в черте города. Но девушка шла вперед уверенно, ориентируясь по только ей известным приметам. Когда парень помедлил перед сплошной стеной кустов, в которую она нырнула без промедления, девушка взяла его за руку и повлекла за собой. Сучки изредка трещали у них под ногами, листья влажно касались их лиц. В воздухе стоял аромат цветов, подчеркнутый ноткой прелых листьев.
Хидео услышал ручей еще до того, как он показался в открывшемся вперед просвете. Живой поток, прозрачный почти до невидимости, катился по мелкому дну, устеленному круглой, полированной галькой. Отсюда они пошли вверх по течению, следуя прихотливому петлянию русла, пока не оказались у моста.
Мост этот видал лучшие дни. Краска кое-где облетела с железных балок, давая разрастаться бурой ржавчине. В бетонной стене покоящейся на берегу опоры виднелась дверь, такого же несчастного вида, но закрытая на новый, не тронутый ржавым тленом, замок. Девушка сняла с шеи шнурок, на котором висел ключ, открыла замок со щелчком, жестом пригласила Хидео внутрь, в полную темноту.
Но тьма колыхнулась, когда девушка чиркнула спичкой, и вовсе отступила в углы, когда спичка один за другим стала касаться фитилей свеч. Подрагивающее пламя осветило стены, изукрашенные сложной вязью граффити, влажно поблескивающий пол. И десятки картин. Морские пейзажи. Лесные сцены — олень, издалека опасливо смотрящий на зрителя, клоп-солдатик припавший своим странным ртом к круглой капле. Портреты, лица старые и молодые, улыбающиеся и задумчивые. К картинам прилагался беспорядок мастерской художника — сложенный мольберт, прислонившийся к стене, ящики, на которых лежала палитра со следами старых порывов вдохновения, еще не тронутые цветом холсты, рейки для рам, тюбики с краской.
— Это ты…? — начал Хидео, но девушка поняла вопрос с полуслова, кивнула:
— Да, это все мое.
Он пошел вдоль этой тайной выставки, внимательно разглядывая отдельные детали. Хидео не слишком разбирался в искусстве, но даже он мог узнать настоящий талант.
— Но почему здесь? Сырость им ведь не пойдет на пользу.
— Я не могу их хранить дома. Там, — по ее лицу прошла тень, — у меня проблемы. Да и здесь я ближе к интересным видам, не нужно далеко нести мольберт. А сырость… Тибетские монахи неделями создают песочные мандалы, только чтобы потом развеять их по ветру. Есть искусство вечное и мимолетное. И я не претендую на вечность. Но я делаю что могу, в отпущенное мне время. А теперь, если позволишь, я хотела бы написать твой портрет.
Все происходило слишком быстро, было несколько странно. Но ведь Хидео искал что-то подобное, разве нет? Он оставил позади привычный мир, ступил на путь нехоженый, в надежде на необычные встречи. Ничего подобного не могло случиться с ним в родном городе — пусть даже незнакомая девушка вызвавшаяся нарисовать его портрет едва ли была чем-то сверхъестественным — но обязано было быть в порядке вещей в дороге.
— Да, почему бы и нет.
— Хорошо. Давай выйдем на свет, я не Гойя, чтобы работать вслепую. Просто сядь, где тебе удобно.
По-настоящему удобных мест под мостом не оказалось. Хидео остановил свой выбор на большом камне на берегу ручья, слишком низком, чтобы принять полную достоинства позу, которая, как ему казалось, положена модели портрета. Все же он разместился на нем как мог, на корточках. Художница вынесла мольберт, обошла Хидео вокруг несколько раз, в поисках лучшего ракурса. Найдя точку, где падающий свет был ей по душе, она взялась за работу. Кусочком угля она стала быстрыми, точными движениями бросать линии на бумагу, касаясь ее лишь на мгновение и тут же отстраняя руку, каждый штрих — как удар меча. И в холодной сосредоточенности ее лица было нечто от древней воительницы, идущей в последнюю безнадежную битву.
— И давно ты этим занимаешься? — спросил Хидео.
— Молчи, — шикнула на него девушка, — Не люблю, когда говорят под руку. И не вертись.
— У меня ноги затекли. И камень как будто становиться тем тверже, чем дольше я сижу.
— Терпи. Ради искусства.
Она стерла несовершенную линию, резко выдохнула, встряхнула рукой, застыла на месте ненадолго, прикрыв глаза. Подрагивающие веки выдавали ее раздражение. Успокоившись, она вернулась к работе. Хидео уже не ожидал ответа, когда художница сказала:
— На самом деле сложно сказать. Все ведь рисуют в детстве. А я просто никогда не нашла повода бросить. Становилась со временем все лучше. Чем лучше становилась — тем больше меня хвалили. Похвалы были приятны, поэтому я рисовала больше и становилась еще лучше. Так продолжалось некоторое время, пока я не решила взяться за это всерьез. Тогда оказалось, что если что-то впечатляет моих знакомых, которые кроме меня никаких других художников не знают, это не значит, что в академии искусств будет такая же реакция. Меня приняли, но это оказалось даже хуже, чем если бы мне отказали. Если бы отказали, я, по крайней мере могла убеждать себя, что я опережаю время, как Ван Гог или Руссо, и критики до меня еще просто не доросли. Но я посмотрела на работы других людей, таких же как я обычных ребят, которые тоже не нашли повода остановиться, которых тоже хвалили люди не слишком разбирающиеся в вопросе, которые, в большинстве своем, были не хуже, но и не лучше меня. И поняла, что история моя типична, что мой талант ничем не примечателен, что у меня нет реальных амбиций и конкретных целей. Тогда я бросила академию и с тех пор искусство — это просто одна из моих вредных привычек.
Пока она говорила, ее движения замедлялись. С последним словом она нанесла последний крохотный штрих, оценивающим взглядом смерила эскиз, кивнула.
— Можно сказать, что готово. Можешь полюбоваться.
— Любоваться собой? Я не нарцисс.
— Ну да, едва ли кто-то с такой внешностью может быть самовлюблен. Но попытаться перенести твою физиономию на бумагу было интересной задачей, — слова ее были обидны, но мягкая улыбка выдавала беззлобную шутку.
Хидео встал рядом с ней, посмотрел на себя в угольном зеркале. Портрет ему явно льстил. Скулы были четче, подбородок мужественней, выражение лица полно благородства. И только намек на потерянность во взгляде позволял ему по-настоящему узнать себя, увидеть себя со стороны, чужими глазами.
— Насчет амбиций, ты ведь вполне могла стать одним из тех уличных художников, что рисуют шаржи на туристов.
Девушка небольно ткнула его локтем в бок.
— Учти, ту на километры вокруг ни души, если захочу тебя убить, твоих криков никто не услышит.
— Не страшно быть здесь совсем одной?
— Нет, — художница покачала головой, — именно потому, что я здесь одна. Хотя я иногда представляю, что сломала ногу и мне приходится ползти несколько километров за помощью. Но где нет людей, нет и реальной опасности.
— А я? Ты ведь меня совсем не знаешь. Может я какой-то маньяк
— Не похож. — девушка посмотрела на него скептически, пожала плечами, — Хотя это обо всех маньяках говорят. Слушай, тут неподалеку есть одно интересное место. Можешь по пути рассказать о себе. О своих предыдущих жертвах.
По насыпи они поднялись вверх, перешли мост. Фразы вроде “расскажи что-нибудь о себе” обычно пугали Хидео. Они были знаком, что разговор зашел в тупик, что свидание не удалось, и скоро собеседница начнёт многозначительно посматривать на часы и внезапно вспоминать о неотложных делах. Но не в этот раз. Ему не приходилось мучительно пытаться подбирать следующее слово, искать что-то интересное в своей скучной жизни и своей непримечательной персоне. Он просто говорил прямо. О своем бессмысленном путешествии и подтолкнувших его книгах, об университете и своем будущем, о забавных случаях и далеких воспоминаниях, и просто о самых незначительных вещах. Девушка отвечала ему, второй голос в слаженном дуэте, метко, всегда оставляя место на нити разговора, куда можно было нанизать еще одно слово.
Тени удлинялись. Птицы, тихие в самую жару, теперь перекликались на разные голоса, короткими криками и длинными трелями. Дорога, по которой они шли, расширилась, разветвилась, как река в дельте, впала в море бетона. Впереди раскинулось странное видение из континуума Гернсбека, город светлого завтра, так и не наступившего, монумент прошлого оптимизма, теперь рассыпающийся в прах. Высокие, тонкие шпили, колющее небо. Плавные, органические линии покатых крыш, стены в которых еще можно было узнать бывшую ослепительную белизну, редкие уцелевшие стекла, сверкающие в предзакатном солнце, широкие, трава, покинувшая отведенная ей газоны, растущая из каждой трещины в крошащемся асфальте.
— Когда-то здесь проходила всемирная выставка, — сказала девушка, — Правительство надеялось, что это место станет достопримечательностью, как Эйфелева башня в Париже, приманкой для туристов. Что павильоны расхватают арендаторы. Что на долгие годы Нагоя и Япония в целом станут символом прогресса и технологических чудес. И некоторое время все было почти так. Но после кризиса девяностых выставку забросили. Землю перепродали несколько раз, но новые хозяева не спешат с ней ничего делать. Слишком дорого, слишком далеко от центра.
Центром комплекса была конструкция, напоминающая застывшую в моменте ракету, в первые секунды после запуска. Широкое внизу основание сужалось, сначала плавно, постепенно истончаясь, пока не оставался только изящный центральный стержень, взметнувшийся ввысь, оканчивающийся верхушкой острой, как наконечник копья. Девушка вела Хидео туда. Когда-то в здании были стеклянные двери, окна выше человеческого роста по периметру первого этажа. От них теперь остались только ржавые, покореженные рамы. Когда-то здесь размещался, может быть, центр для посетителей выставки и магазин сувениров. О них не осталось и воспоминания, в помещениях, продуваемых ветром, не было ничего, кроме голых стен, да укрытых непознаваемым мусором полов.
Лифты зияли темными провалами — двери были выломаны, кабины покоились на дне шахт. Но оставалась еще широкая винтовая лестница, обвившаяся вокруг центрального шпиля. Ее словно не коснулась царящая вокруг разруха — даже голубая краска на перилах блестела еще, назло прошедшим десятилетиям.
— Я надеюсь, выставка сможет продержаться нетронутой еще некоторое время, пока не превратится из чего-то просто старого и ненужного в стильное ретро. Кто знает, может быть тогда ее даже реставрируют. Шансов мало, но мне не хотелось бы ее потерять. В ней есть какая-то милая наивность. Мне иногда кажется, что шестидесятые были пиком человечества. По крайней мере в смысле технологии. Подумай только — сверхзвуковые авиалайнеры бороздят небо, атомные круизные корабли скользят по волнам, открыта первая линия Шинкансена. Куда все ушло? Ну ладно, Шинкансен, допустим, остался. А остальное? На что мы их променяли, вместе с летающими машинами и космическими путешествиями, которые должны были вот-вот случится? На интернет? На службы доставки, стриминговые сервисы и удаленную работу? Мы не просто отказались отправиться на последний фронтир, чтобы исследовать странные новые миры, открывать новые формы жизни и новые цивилизации. Нет, человечество выдумывает все больше поводов и вовсе не выходить из комнаты.
Монолог этот начался спокойно, но под конец преисполнился страстной горячностью. Достигнув крещендо, девушка замолкла, шумно выдохнула, продолжила уже обычным тоном:
— Во всяком случае, я так это вижу.
— У тебя любопытные интересы, как для девушки-художницы.
— Ой, прости за сломанный шаблон, обещаю отныне говорить только о подругах, шоппинге и сплетнях из жизни звезд, ну или что там мне положено.
— Я просто не ожидал… — начал оправдываться Хидео
— Ожидай неожиданное. Кто это сказал? Не помню. Да и не важно. Смотри.
Висевшая на одной петле дверь со скрипом отворилась, выпуская их на круглую платформу. Они оказались между небом и землей. За их спинами башня продолжала стремиться в невообразимую высь, утопая в синеве. Под ногами — подернутый дымкой лес и зеленые холмы. Прямо впереди виднелся далекий город под внимательным взглядом предзакатного солнца, слева — бесконечный простор океана, справа — изломанная горами линия горизонта.
Хидео смотрел. Не на раскинувшийся пейзаж, а на лицо девушки в волшебном свете золотого часа. Она оперлась на еще теплые после дневной жары перила ограждения, глубоко вдыхая чистый, свежий воздух. И неожиданно понял, что совершенно счастлив. Может и не впервые в жизни, но впервые он осознал счастье в моменте, прямо сейчас, а не присвоил задним числом воспоминанию статус счастливого.
— Ладно, погуляли и хватит. Тебе, наверное, пора в город, если только не собираешься прямо тут ночевать.
— У меня хостел забронирован.
— Вот и хорошо. Давай, беги. Дорога одна, не заблудишься. Я тут побуду еще немного.
— Я ведь увижу тебя снова?
— Конечно. Ты знаешь, где меня найти. Встретимся завтра.
— Обязательно. Доброй ночи.
— Пока.
Хидео бросил на нее один последний взгляд, вышел на лестницу. Вечерний свет с трудом протискивался в узкие окна-бойницы башни, потому спускаться приходилось осторожно, держась стены. Вдруг мысль пронзила Хидео — он ведь так и не узнал ее имени. Он обернулся, намереваясь вернуться.
И открыл глаза.
Прибой плескался невдалеке. Стоящее в зените солнце жгло, оставляя плывущее перед глазами темные полосы. Хидео сел на песке, чувствуя в теле вялую тяжесть, оставленную дневным сном.
Сознание прояснялось, реальность возвращалась в фокус. И чувство горького разочарования, поначалу подспудное, становилось все острее. Всего лишь сон. Как типично. Стоило сразу заподозрить какой-то подвох, пляжный обман. Ведь наяву не бывает все так легко. По крайней мере, у таких людей как он. И то же самое можно было сказать обо всем этом путешествии. Праздная, невыполнимая мечта, обреченная с самого начала. Пятидесятые давно кончились, да и он не был поэтом-битником, ищущим душу Америки сквозь клубы конопляного дыма. Пора было признать этот эксперимент неудавшимся и остановиться.
Такси пришлось ждать почти полчаса. Водитель с любопытством посмотрел на пассажира с пыльным рюкзаком и песком в давно немытых волосах, но ничего не сказал, только подтвердил коротко:
— На вокзал?
Вечером того дня, Хидео уже был дома.
Почти месяц после этого он бездельничал. То, что он бросил странствовать, еще не означало готовность официально начать взрослую жизнь. Он смотрел фильмы и слушал музыку. Читал книги. Вкус у него заметно поменялся. Хидео взялся за Достоевского, которого раньше обходил стороной, подозревая в нем что-то невыносимо скучное. Но теперь затянутые истории о людях, которые жили в страдании, перед тем как трагически умереть, его странным образом успокаивали.
Но вздохи матери с каждым днем становились все скорбнее. Да и не собирался Хидео становится хикикомори, а значит, ничего не оставалось, кроме как отправится на поиски работы. Просматривая вакансии в интернете, Хидео наткнулся на должность в Нагое. Как раз по его специальности, с достойной зарплатой и хорошими условиями. Он, конечно, отправил этой компании свое резюме из чисто практических соображений. Ни в коем случае не потому, что никак не мог забыть ту девушку из давнего сна.
Собеседование прошло гладко, ему перезвонили на следующий день с хорошими новостями. Поиски квартиры и переезд не заняли много времени, и скоро Хидео с головой погрузился в новую жизнь. Вошел в ритм долгих рабочих недель, оканчивающихся пятничными посиделками за пивом с коллегами. И если в один из выходных дней, он вернулся на тот самый пляж, и бродил несколько часов по окрестностям, то лишь из-за того, что после неудачного путешествия у него осталась любовь к долгим прогулками. Вовсе не потому, что надеялся найти лесной ручей, ведущий к старому мосту. Он, если уж на то пошло, решил вовсе ни на что никогда не надеяться. Кто не надеется — тот не разочаровывается.
Его сэнпаи указывали ему на симпатичных незамужних сотрудниц, удивляясь, что такой видный парень до сих пор был свободен. Хидео только благодарил и обещал обязательно позвать одну из них на свидание. Позже. Когда основательнее обустроится.
Совершенно случайно он узнал, что в Нагое действительно проходила всемирная выставка. Но это было в две тысячи пятом, и от нее не осталось никаких живописных руин. Эта информация, естественно, не вызвала у него никаких эмоций. С чего бы какому-то скучному факту вызывать нечто сродни отчаянию? Хидео ведь был ценным сотрудником, законопослушным гражданином, многообещающим молодым человеком с ясной головой, живущим в реальном мире, у которого не было времени для праздных фантазий.
Но у него было время для походов в музеи современного искусства. Нельзя же интересоваться только работой. Нужно было расширять горизонты, прикасаться к живой культуре.
Был холодный зимний вечер. Крупные снежинки срывались с темного неба, устилая улицы, уже украшенные по поводу приближающихся праздников. Всюду, куда ни падал взгляд, сияли огни гирлянд, стояли искусственные рождественские ели. В витринах магазинов пузатый, розовощекий Санта Клаус неустанно звенел своим колокольчиком. Хидео равнодушно проходил мимо всей этой натужно-приторной пластиковой радости.
Небольшая частная галерея была открыта допоздна, но билетер уже, кажется, не ожидал новых посетителей — забыв обо всем, он смотрел на телефоне видео футбольного матча. Только после настойчивого стука по разделительному стеклу он встрепенулся и поднял глаза, еще горящие азартом фаната, быстро уступающим место смущению.
— Вы очень удачно попали. У нас сегодня дебютная выставка весьма многообещающего местного таланта…
Хидео только пожал плечами и дал отсканировать электронный билет.
— Все в порядке, проходите. Спасибо за вашу поддержку.
Он бывал здесь не раз, и все картины на первом этаже были ему хорошо знакомы. Все же Хидео медленно обошел пустующий зал по кругу, сложив руки за спиной, подолгу рассматривая свои любимые работы. Затем поднялся по лестнице, туда, где проходила новая выставка. Он не нервничал. Конечно, он не нервничал. Он ведь не ожидал увидеть ничего неожиданного, не питал никаких призрачных надежд. Просто любил живопись, интересовался многообещающими местными талантами и был покровителем искусств, насколько позволяли его скромные возможности.
Морской пейзаж, массивный, простирающийся почти от пола до потолка, стал первым, что увидел Хидео. Июньское солнце дробилось на зеленоватых волнах, сероватый песок пляжа был усеян мелкими ракушками. Одного взгляда на картину хватало, чтобы почувствовать соленый запах моря, услышать ленивые крики чаек.
После океана — лесная прогалина. Олень с ветвистыми рогами настороженно смотрел на зрителя, его дыхание вырывалось клубами пара, золотящегося в утреннем свете. Сердце Хидео забилось чаще. Следующая картина — красный жук на тонкой травинке, пьющий каплю росы. Дальше, дальше. Он ускорял шаг. Старый мост над неглубоким ручьем. Город будущего, но не бледное воспоминание о несбывшемся, не забытая развалина, а новый, сияющий, зовущий.
И вот, наконец, угольный набросок, приютившийся в углу. Портрет парня с мужественным подбородком, благородными чертами и потерянным взглядом. Хидео остановился. Ущипнул себя. Такого ведь не могло быть. Не с ним. Не наяву.
Кто-то подошел, встал рядом с ним. На Хидео дохнул едва уловимый аромат лесных цветов.
— Куратор не хотела выставлять эту работу. Слишком незавершенная, как она сказала. Но ведь именно в этом суть. Это не просто портрет. Это история, конец которой я не знаю. Это смутный образ из недосмотренного сна, именно такой, каким он мне предстал. Она мне не поверила. Или не поняла. Пришлось настаивать. И, вижу, не зря, кому-то все же понравилось.
Хидео повернул голову, посмотрел на черноволосую девушку с мягкой улыбкой и резкими чертами лица. Там ответила ему скользящим, сквозным взглядом.
— Хотя, может это просто потому, что вы немного похожи, — она сказала это походя, не задумываясь. И уже сделала шаг, чтобы пройти дальше. Как вдруг запнулась. Посмотрела на парня снова, теперь уже пристальнее. Глаза ее расширились. Узнавание, неожиданность, радость и недоверие смешались на ее лице. Беззвучным шепотом она произнесла одно слово. Он не услышал ее, но прочитал по губам:
“Хидео”.
И в этот момент все его волнение прошло. Он был спокоен. Он был совершенно уверен, что отныне у них все будет прекрасно. И не имеет значения, что он скажет сейчас, потому что с ней ему не приходилось подбирать слова. Но в первую очередь…
— Знаешь, я ведь так тогда и не спросил, как тебя зовут?