ОСОБЫЙ ЦИРК ВИКТОРА ВУДА

 

Глава 1

 

       Бэзил Порджес смотрел на Фанни Мэйсон. Фанни стояла у дверей. Она молчала. Фанни надела свое легкое, бело-голубое, перехваченное алым пояском платьице. Она украсила запястья браслетами матово блестящего нефрита. Она вплела в волосы жемчужную нить. Она надушилась чем-то невыразимо весенним. Она…

­        – Да ведь там нет ничего хорошего, Фанни, – сказал, наконец, Бэзил. Сквозь густой слой кольдкрема на его лице проступали желтеющие синяки. Кончик левого уха был залеплен пластырем. Бэзил сидел в своем кресле-каталке, лицом к Фанни. Клетку с Барнардом он держал на коленях. Тяжелый, свисающий до пола плед укрывал клетку. Барнард набирался сил перед вечерним представлением. Просунув левую руку в специальную дверцу, Бэзил легонько массировал его, разгоняя кровь, готовя к шоу.

Фанни страдальчески переплела пальцы, уставилась в пол.

         Окно их душного фургончика было открыто. На поляне уже понемногу собирались люди. Они прохаживались, болтали, смеялись в ожидании представления. Играла каллиопа. От этого тишина внутри казалась еще душнее, глуше, гаже.

      Свои крохотные чемоданчики Фанни составила у двери. Ненавистный таксомотор уже в дороге. Скоро за окном раздастся нарастающее дребезжание его двигателя. Затем – вкрадчивое шуршание шин, и, наконец – пронзительный, безжалостный гудок клаксона.

        Совсем скоро.

    Бэзил вытащил руку из-под пледа (Барнард недовольно заворчал) и махнул в сторону чемоданов:

     – Ну, положим, – начал он, кривя свое сухое, жесткое лицо, пожимая широкими плечами, и не отрывая глаз от Фанни, – сейчас тебе поможет управиться с чемоданами водитель, на перроне – кондуктор… Пойми, дело не в этом. Хорошенькой девушке всегда предложат помощь.

     Бэзил вздохнул, покачал головой:

     – Ведь ты совершенно не знаешь жизни. Здесь все за тебя горой, и никто тебе слова плохого не скажет. А там, – Бэзил сделал глазами дугу, показав куда-то себе за спину, – там все иначе. В вагоне какой-нибудь набриолиненный, сальный, прожженный коммивояжер подхватится, увидев тебя, аж с самой середины, выскочит перед тобой, как черт из табакерки, – Бэзил потер глаза, сжал переносицу, – и начнет кружить, как паук вокруг цыпленка. Предложит газету, расскажет забавный анекдот, придвинет кружку с чаем, раздобудет подушечку! Потом как бы между делом расскажет о пошлых «красотах» какого-нибудь курорта – знаешь, где все эти изможденные богатством старики обмазывают грязью свои тела, чтобы грязной душе в них уютнее было…

       Нарастающее дребезжание двигателя.

     Бэзил замолчал, кинул затравленный взгляд в сторону окна. Из клетки раздалось ворчанье – ликующее, победное:

     – Пусть, пусть едет. Другую пустим, а эту-то в лесу найдут, на пояске-то своем алом повесится, авось будет знать, как от своих бегать.

     Бэзил замолк на мгновение, потом продолжил, то ускоряясь, то делая долгие паузы между словами:

     – Фанни, Фанни! Пойми: здесь, с нами – вот где твое место. Допустим, в городе ты не останешься без куска хлеба. Больше того! Я охотно верю, что найдется какой-нибудь ушлый импрессарио, и Крошка Фанни начнет покорять городскую публику. Но что проку с того, что твой портрет будет красоваться на городских афишах? Раз! – Бэзил рубанул воздух, – и ветер изорвет твое имя в клочья! Два! – понесет его по грязным улицам! Три! – смешает с обрывками вчерашних газет и пустыми пивными банками! Что ты будешь делать, когда публика пресытится тобой? О, я знаю, что ты ответишь: городов много! Но как быть с одиночеством? Здесь каждый из нас знает, каково это – не иметь друзей. И поэтому крепче дружбы, чем здесь, ты нигде не сыщешь.

     Вкрадчивое шуршание шин.

     – Лучше уж я смирюсь с одиночеством, чем соглашусь на его, – Фанни кивнула на клетку, – предложение.

     На последнем слове она запнулась, скривилась.

     Барнард обиженно – но вместе с тем и злорадно – засипел из-под пледа:

     – Ну и катись, катись тогда. Без тебя-то лучше было, лучше без тебя-то. Недотрогу строишь, а городские – вон, по пятерке с носа, сами… Бэз, старик! Не держи ты ее! Она тебе яйца-то скрутила уже, ведьма такая.

     Пронзительный, безжалостный гудок.

     Бэзил запрокинул голову, завыл, принялся остервенело бить левой рукой по клетке – раз, другой, третий. Фургончик заполнился жестяным звоном и хриплым, каркающим хохотом Барнарда.

     Фанни, которая все это время стояла, уставившись в пол, вскрикнула, зажала уши, заметалась между чемоданчиками и дверью, потом остановилась, протянула руки к Бэзилу и начала говорить тоненько и быстро-быстро:

     – Милый, милый, милый, давай уедем вместе, милый, милый, милый, давай уедем сейчас, давай сейчас, давай сейчас, сейчас, милый, Бэзил, Бэзил, Бэзил, там врачи, там ведь врачи, в городах там есть врачи, там тебе помогут, там помогут, они помогут, милый, милый, милый, ну миленький…

     Фанни замолчала. Бэзил перестал молотить по клетке, и дышал теперь часто, с присвистом. Его левая ладонь быстро опухала, но он как будто не замечал этого. Барнард больше не хохотал. Он умолк еще раньше, когда Фанни говорила про врачей.

Бэзил посмотрел на Фанни. Перевел взгляд на клетку с Барнардом. Сжал губы. В клетке что-то зашевелилось, раздался обеспокоенный голос:

     – Эй, вы чего там? А? Бэз, пусть эта сука проваливает. Не слушай ее. Бэз? Бэз, ты меня слышишь?! Бэзил, дружище, не молчи.

     Гудок. Гудок. Гудок…

     Водитель жал на клаксон, жал на все свои дьявольские педали, выкручивал громкость магнитолы до предела, до хрипоты, до кошмара, и развязный чей-то, лукавый, пьяный голос извивался в клубах сизого выхлопа в ритме джаза.

 

***

 

     За две недели до того, как крошка Фанни решила собрать свои чемоданчики, во время финального шоу в Ричмонде, Вирджиния, Барнард укусил посетительницу, оплатившую закрытый просмотр. Та выбежала из шатра в слезах, придерживая на груди развязанный корсет, путаясь в юбках, под свист и улюлюканье толпы фермеров.

       В ту же ночь Виктор Вуд, хозяин «Особого цирка Виктора Вуда», проснулся в своем доме на колесах от громкого стука в дверь. Он не пошевелился – лишь до спазмов вцепился в револьвер, с которым в последнее время не расставался даже в постели.        Утром он обнаружил распотрошенную кошку, прибитую плотницким костылем к двери и – там же – записку:

                     «Прочь из нашего города, от наших детей и жен.

Добропорядочные христиане Ричмонда».

     Зажав нос одной рукой, другой Виктор пытался выдернуть костыль из двери. В какой-то момент тот выскочил, увлекая за собой кошачьи останки, и лицо Виктора оросили брызги экскрементов, желчи и крови. Содрогаясь, Виктор спустился с приставной лестницы, и тут его настигла гигантская рвота. Когда судороги отступили, он принялся ходить взад-вперед перед фургончиком, заламывая свои коротенькие толстые ручки, плача и причитая:

     – Нет, это что-то невообразимое. За что мне… Это немыслимо… Нужно было послушать мамулю… остаться в Айдахо, разводить цыплят…

     Он продолжал причитать до тех пор, пока не проснулся Громила Йозеф. Его огромная лохматая голова показалась из-под куска брезента, уложенного рядом с соседним фургоном. В теплое время года Громила Йозеф предпочитал ночевать на улице. Прошлой ночью он на спор опустошил тазик, до краев заполненный хересом, а оставшись в одиночестве, употребил еще никому неизвестное количество самодельного яблочного шнапса, чтобы избавиться от мерзкого привкуса, оставшегося во рту после вина. Словом, этой ночью на нем можно было танцевать джигу, а уж визит ночных диверсантов его сна не мог потревожить и подавно.

     Теперь, переводя мутный взгляд с Виктора на дохлую кошку и обратно, Йозеф медленно и мучительно приходил в себя. Потом вывалился из-под брезента, встал на четвереньки и несколько раз встряхнул своей кудлатой головой. Наконец он поднялся на ноги, заслонив собой солнце, в два огромных шага подошел к Виктору, бережно приподнял его и отнес в фургон к старухе Фриде, где та отпоила его травяным чаем.

     Что ж. Еще один город, в котором пребывание «Особого цирка Виктора Вуда» не обошлось без угроз и скандалов.

 

***

 

     В следующем городе Барни отказался работать. Несколько ночей в фургончике на краю поляны не гас свет. Из окна летели ругательства и бутылки, в дверь нескончаемой вереницей текли женщины: одни в изысканных платьях, другие – в грязных лохмотьях. Первые старались прошмыгнуть открытое пространство быстро и молча, прикрывая лица вуалями, вторые шли шатаясь и хрипло хохоча, разевали на луну грубые, ярко накрашенные рты. До утра из фургончика неслись крики – удивления, удовольствия, боли. Время от времени слышалось имя Фанни – то был голос Барни, и был он требовательным, самоуверенным, развязным. Сразу вслед за этим что-то неразборчиво говорил Бэзил, и его голос звучал примиряюще, заискивающе, лился бурбон, звенели стаканы.

      На четвертую или пятую ночь имя Фанни зазвучало как ультиматум. Поначалу Бэзил отвечал в обычной манере, но постепенно начал повышать голос. Разгорелся спор, посреди пьяных воплей загремела драка, в душный июльский воздух взвились проклятья, рычанье, затрещала мебель. Дверь фургончика распахнулась. Оттуда, сжимая в руках изорванные кружева, побежали, визжа и спотыкаясь, тонкие, гибкие женщины. Вывалились и укатились, горланя непристойные песни, старые потаскухи.          Внутри фургончика что-то каталось по полу, раздавался звук ударов. Выкрикивал проклятья Бэзил, рычал Барнард. Потом – металлический скрежет, визжание Барнарда, щелканье ключа в замке. Потом наступила тишина.

      Старуха Фрида дымила огромной трубкой, плевалась, здоровенным татуированным кулаком грозила в небеса, давала Фанни столовую ложку рома, накрывала ее с головой у себя в фургоне.

 

***

 

     «…он сделает кассу», – вот какая мысль вертелась в голове Виктора, когда он отсчитывал банкноты в темной, вонючей каморке, которую старый пропойца Порджес и его серая, незаметная жена называли своим домом. К Барни прилагался и сын Порджеса – Бэзил.

     – Вы уж не обижайте моего мальчика, мистер. Только Бэзил знает, как поладить с Барнардом, – старик осклабился и похлопал Виктора по плечу, когда тот взялся за ручки инвалидного кресла, в котором сидел Бэзил, укрыв клетку с Барнардом неизменным пледом.

     Что ж, Бэзил, так Бэзил. Вкатывая кресло по наклонному пандусу в свой пикап, привязывая ее к бортам, выруливая прочь с этих богом забытых мест, Виктор думал о том, какой фурор произведет в ближайшее время.

      Он произвел.

      Барни делал кассу.

      На остальное можно было закрыть глаза.

      И Виктор закрывал.

     В Индианаполисе к ним присоединилась Фрида. Она явилась в лагерь на ржавом мужском велосипеде с рамкой, и, уперев густо татуированные руки в бока (тоже татуированные, как позже выяснил Виктор, татуированные, теплые и мягкие), возвышаясь над Виктором на добрые две головы, объявила густым басом:

     – Я проделала тридцать четыре мили на этой развалюхе, мистер, заслышав про ваше шоу. Теперь в дыре под названием Кадис стало на одного человека меньше. Мой муженек снова в каталажке, через две недели его выпустят – и провалиться мне прямиком в ад, если я еще хотя бы день соглашусь быть ему швеей, прачкой и стряпухой.

     Виктор согласился. Он питал слабость к крупным женщинам. Его мама была крупной женщиной. Ему было спокойнее в обществе крупных женщин.

    К тому времени автопарк «Особого цирка Виктора Вуда» насчитывал уже пять фургонов, и Виктор приобрел еще один в Иллинойсе, а Громила Йозеф оборудовал его всем необходимым для полевой кухни. В этом фургоне теперь жила Фрида. Там же она готовила еду для артистов «Особого», шила сценические костюмы, гнала шнапс, настаивала одной ей известные снадобья на травах.

      Отдельный фургон занимал Бэзил с Барнардом – отчасти из-за привилегированного статуса Барни, отчасти оттого, что никто не мог выдержать длительное соседство с ним.

        «Особый» колесил по стране, добрался до юга. Барни, изнемогая от жары, «делал кассу», Виктор «закрывал глаза».

      В Новом Орлеане Виктора, к тому времени сменившего потертый сюртук на смокинг, пригласил к себе в дом тростниковый король Луизианы Иеремия Салливан. Там Виктор довольно бестолково слонялся среди гостей и стремительно дефилирующих официантов с подносами, пока высокий чернокожий слуга не поманил его пальцем. Виктор пошел за ним. Они миновали длинный коридор, поднялись по лестнице, зашли в обшитый дубом кабинет. Там, среди сатанинской роскоши, за темным, мрачным столом восседал хозяин дома. Повинуясь жесту костлявого пальца, Виктор уселся в кресло напротив. Старик придвинул гостю ящичек с сигарами.

     Виктор осторожно взял одну, обрезал кончик с помощью тут же стоящей гильотинки. Старик щелкнул пальцами. Из ниши, ранее не замеченной Виктором, шагнула чернокожая горничная в белом переднике. Она крутанула колесико зажигалки, поднесла огонек Виктору. Тот придержал ее своими толстыми пальчиками за запястье, прикуривая. Горничная отступила назад. У Виктора на пальцах остался ее терпкий аромат – смесь пота, меда, мускуса. В окно, как аллигатор, заползал тяжелый дух с болот. В углу стояли часы, их маятник мерно раскачивался. У Виктора кровь стучала в висках, и не от жары: чутьем авантюриста он понимал, что старик пригласил его в свой дом неспроста. Чего же он хочет?

     Хозяин смотрел на гостя. Виктор, чувствуя, как в животе постепенно собирается противный ком, смотрел то на него, то на клубы белого дыма, поднимающиеся к лепнине на потолке. Какое-то время оба молчали. Шум вечеринки здесь был совершенно не слышен. Старик облизнул свои тонкие, изогнутые губы и сказал:

– Сегодня довольно душно. Вы, я вижу, вспотели. Не желаете ли немного освежиться? Стелла творит чудеса. Еще никто из моих гостей не жаловался на нее.

     Пот. Мед. Мускус.

     Виктор представил тяжелую руку Фриды, с усилием отогнал нахлынувшие образы, и ответил:

     – Благодарю. Я бы предпочел поговорить о деле – ведь таковое у вас ко мне имеется, верно?

     Старик засмеялся, ухватился за подлокотники, откинулся в кресле. Перестал смеяться, посмотрел на Виктора долгим, тяжелым взглядом.

     – Знаете, что за штука? – Иеремия указал на стоящее на столе сложное устройство.

     – Да. Это кинокамера для ручной съемки.

     Старик хмыкнул, прищуренными глазами посмотрел на Виктора:

     – Да. Хауэлл-Бэлл, новейшая модель. По моему заказу в нее были внесены кое-какие усовершенствования. У меня в подвале оборудован целый павильон для съемок. Я не так давно открыл в себе эту страсть, но уже сделал кое-какие успехи. Я даже сам пишу сценарии.

     Виктор почтительно приподнял бровь:

     – В самом деле? И о чем же они?

     – Если угодно, я могу показать вам кое-что из свеженького. Вот. – Иеремия открыл ящик стола, взял с самого верха тонкую пачку отпечатанных на машинке листов и костлявым пальцем придвинул через стол Виктору.

     На верхнем листе было напечатано:

ФАННИ И СТЕЛЛА: БЕССТЫЖАЯ ПАРОЧКА

     Виктор взял пачку в руки, снял верхний лист и положил его на стол. Начал читать, но уже через несколько секунд с омерзением откинул бумаги.

     – Что за… – начал было он, приподнимаясь с кресла, но Иеремия остановил его жестом властным и небрежным одновременно:

     – Да полно Вам. Вот уж не думал, что Вы такой пуританин, – голос его звучал насмешливо.

     – Думайте, что хотите, только не пытайтесь впутать меня в свои больные игры, – Виктор увидел, как сузились глаза Иеремии, и ему стало не по себе. Он затравленно огляделся – дубовые панели, шкафы с книгами, чучело аллигатора на подставке, сверкающие белки глаз Стеллы в нише. С тоской подумал про мамулю, цыплят, Айдахо.

     – Мистер Вуд. Сядьте, пока я не разочаровался в вас.

    Виктор сел, мечтая о пожаре, урагане, землетрясении, нашествии крокодилов. В животе что-то пульсировало, сжималось. С трудом он подавил искушение засунуть большой палец в рот, и начать сосать его, причмокивая, и раскачиваясь из стороны в сторону.