Якорь

Море гневалось.

Невиданной силы волны разбивались о набережную где-то там, внизу. С промежутком буквально в пять-десять секунд вспыхивали ярчайшие молнии, заполняя спальню трескучей стробоскопической белизной. Порывы ветра заставляли стекла в ставнях страдальчески дребезжать. Легкие тюлевые занавески слабо колыхались, перебираемые похотливыми пальцами сквозняка.

Я смотрел на потолок – туда, где проходил подхлестываемый вспышками молний бой теней, – и думал о той ночи, когда Виктор умер. Тогда тоже было неспокойно. Только рев воды да грохот грома и были слышны. Именно в ту ночь пирс почти целиком обвалился и сгинул в море.

И Виктор тоже сгинул.

Он не был мне отцом. И я бы не хотел такого отца, но другого у меня не было. В ту ночь этот человек пропал без вести – так ведь правильнее сказать. Тело не нашли, волны не вернули его назад. Но всем и так было понятно, что в ту ночь мужчина, упавший с высокого утеса в штормовое море, не имел шансов выжить. Конечно же, он умер, утонул, иначе и быть не могло.

Он умер, но все никак не хотел уходить из моей жизни. Вот я лежу в одной постели с Тоней, мне хочется повернуться на другой бок и притянуть ее к себе. Но я не могу – огромный и давящий вес все так же разделяет нас. Мне нужно как-то преодолеть эту глыбу, чтобы почувствовать ее. Мне почти кажется, что в отзвуках ветра я слышу чей-то голос. Слушая гипнагогический шепот покойника, я никак не могу просто даже уснуть, чувствую этот груз и не смыкаю глаз.

А за окном бушует море.

 

Стоило ожидать, что после той ночи я проснусь куда позже положенного. Пришла пора открывать наш магазинчик, а я все валялся в постели, замаянный и жалкий. Судя по звукам на первом этаже, Тоня со всем управилась без меня. Она жуткая умница, а я вот сдаю – все больше с каждым прилетающим на мой счет годом.

И этот дом, и магазин были созданы Виктором. Мне не хотелось это признавать, но в какой-то мере и я был его творением. Только Тоня была здесь чем-то самостоятельным, новым, привнесенным извне. В тринадцать лет из меня можно было что угодно слепить, пусть всем и казалось, что я совершенно неисправим, что на мне стоит крест, рано или поздно – окажусь в колонии для несовершеннолетних. Тоне ничего такого не пророчили, но в свои подростковые годы она была сталью. Не просто сияющей, но еще и остро заточенной, способной нанести удар. Я мог только завидовать ей – ведь я терпел Виктора почти всю свою жизнь, а она взяла и положила ему конец. Она сделала это, приложив минимум усилий – маленькая мышка сдвинула целую гору.

Приведя себя в порядок и вырядившись на рабочий лад, в клетчатую рубашку, что уже основательно потерлась на локтях, и брюки, причесав кое-как волосы с заметными (уже слишком) проблесками седины, я стал спускаться вниз. Но на первой же ступеньке – помедлил. Взглянул на маленькую полочку, прибитую к стене как раз у отворота лестницы. Морской дар Виктора, маленький латунный якорь, обмотанный цепочкой – весь потемневший и вроде как жутко старый, – там не лежал. Не лежал там и не пылился с той самой ночи, но мне все равно не хватало духу ни открутить полку, ни занять ее.

Конечно, мне только снилось это звяканье звеньев, такое отчетливое даже сквозь бурю. Нервы шалят. Покачав головой, я сбежал через ступеньку вниз, вслушиваясь в голоса, которые становились все более отчетливыми по мере моего приближения.

Тоня стояла, опершись бедром о прилавок, и свет, падавший от окна, превращал медь ее волос в яркое пламя. Смешную спортивную кофту с белыми полосками она снова надела поверх легкого цветастого платья. Я спрашивал, зачем она сочетает эти два абсолютно несочетаемых элемента, на что она пожимала плечами, и говорила, что так ей удобно, что короткие рукава платья ее нервируют, и вообще, так теплее. Она постоянно мерзла, и даже здешний умеренно-морской климат, навеваемый ветрами с балтийского побережья, не согревал ее. Может, она не хотела, чтобы кто-то видел длинную продольную борозду, неаккуратно зажившую, пересекающую руку от локтевой ямки чуть ли не до середины ладони. Я не знал, откуда у нее эта отметина – на мои вопросы она отвечала коротко, вроде "поцарапалась давным-давно" или "ничего серьезного". Меня этот ответ устраивал. Я многого не знал о ней, о ее прошлом, но мне было так хорошо и легко с ней здесь и сейчас, что мне казалось кощунством ворошить дела давно минувшие. Я не хотел, чтобы их тень, длинная и, возможно, страшная, падала хоть на один новый день, проведенный с ней. А вот Виктор бы наверняка допытывался. Если я возвращался к нему после драки побитый и в ссадинах, он раздевал меня догола в своей большой спальне, осматривал каждый рубец и кровоподтек, долго, дотошно спрашивал – а вот этот откуда? А этот? А это от кого прилетело? А тот, кто это сделал – он же еще хуже выглядит, верно? Обычно я отвечал, что да, так и есть, и это даже почти всегда было правдой – до определенного возраста, если я хотел выжить, мне приходилось очень часто драться. Но иногда и привирал, ведь мне не хотелось видеть разочарование и легкое презрение в глазах этого огромного мужика с блестящей лысиной, тяжелым подбородком и руками-окороками. У Виктора были большие, просто огромные руки, но – удивительное дело, – в них крылась некая потаенная грация. Они буквально порхали как бабочки, если нужно – например, когда он обрабатывал мои последствия уличных стычек со сверстниками. А могли и прижать, обрести вес камня, придавить к месту. 

И снова, снова мыслями я возвращаюсь к нему, а пора бы уже и забыть. Пора бы вспомнить, что я обещал Тоне найти платье с рукавами. То, с зелеными лианами, которое я видел на прошлой неделе в магазине рядом с вокзалом – оно бы точно подошло. Я очень редко видел ее без этой нелепой кофты, но помню, как она стояла вот точно так же, у окна, солнечный свет стекал по ее спине и превращал ее маленькое, худощавое в одних местах и приятно округлое в других, тело в античную статую, во трогательный абсолют молодой красоты. Все было видно, и бедра, и маленькую грудь, но ничего вызывающего в этом не было. Она, может, и понимая, держалась спокойно, гордо и независимо – и это прямо-таки покоряло меня. 

Итак, она стояла у прилавка, и свет, шедший от окна, превращал ее волосы в пламенную медь, а у Матвея – в свежедобытый уголь. Матвей, маленький и юркий, красивый вот этой кратковременной подростковой красотой, ни капли не похожий на Виктора, и может, лишь чуть-чуть – на меня в прошлом, что-то горячо втолковывал Тоне. Я спустился слишком поздно, чтобы что-то понять из их разговора – до меня долетели, пока я перескакивал со ступеньки на ступеньку, лишь обрывки:

- …он к черту! Тонь, я знаю, как можно…

- Ну хватит. Мне жаль его. Ему и так досталось. Он теперь…

- Ты хоть понимаешь, сколько ему будет, когда… А сколько – тебе?..

- Да мне всегда на это было плевать. С самого начала. Если бы меня это хоть немного волновало, я бы…

- Но ты ведь меня?..

- Может быть.

- Но я…

- Да. Но я не могу. Ты хороший. Но мне его…

- …Жаль! Что сегодня так поздно встал, – говорю я нарочито бодрым голосом, делая вид, что по этим обрывкам не могу составить цельной картины. Но было бы глупо ожидать от меня какой-то сцены. Я ведь не хотел вести себя с Матвеем так, как Виктор в свое время вел себя с Тоней. И потом, я ведь сам захотел, чтобы он здесь подрабатывал. Просто я видел, как ему сложно здесь приходится, и как его мать все сильнее сходит с ума. Он, конечно, был далеко не в такой отчаянной ситуации, как я в свое время, но при этом – приятный, честный, трудолюбивый малый, балансирующий над самым обрывом. Слишком уж все это было знакомо, чтобы я не протянул ему руку. Слишком похоже на меня самого, и Матвей мне нравился, но совсем не так, как я нравился Виктору, или как мне самому нравилась Тоня.

Бедная девочка. Она не знала, как относится к Матвею, вот в чем была вся беда. Будь обстоятельства несколько другими, меня бы позабавила эта ее настороженная отстраненность. Ее неспособность понять, кто в этом треугольнике более уязвим, кто на ком пытается въехать в рай. Ее жалость ко мне и это покорное принятие за мной права первенства. И все-таки – мне стоило трижды подумать, чем вовлекать ее в свою жизнь. В свои годы я влюбился в девушку, что была младше меня в два раза, влюбился как мальчишка, потому что никогда похожего чувства не знал. А Матвей… ну не мог я злиться на паренька. Злился бы Виктор. Я не мог злиться на Тоню: она заботилась обо мне и стойко сносила неодобрительные взгляды и гуляющие по курортному городку слухи. Она знала с самого начала – еще с тех самых пор, как наши робкие шаги друг к другу ничего не предвещали, – что для меня лучше. Но в это "лучше" никак не входил парнишка, что был вдвое моложе меня. Ее ровесник. 

И вот теперь ей приходилось мириться – и с его обществом, и со своими противоречивыми чувствами. Которые, как мне прекрасно было видно, разгорались даже вопреки ее воле. Угловатая красота и беспечное обаяние, неумолимая энергия – и внезапность порывов. Она могла бы стать его победой, а он – ее новым завоеванием, не будь меня и в его, и в ее жизни. Мне было жаль видеть ее в таком замешательстве – в той стихии, где она должна была чувствовать себя весьма комфортно. И ни одно здравое решение не шло мне на ум.

- Ночью было неспокойно, – заметил я, пожимая руку Матвею, глядя ему в глаза и улыбаясь. Искренне, не в попытке угодить или подсахарить пилюлю. Мне он взаправду нравился, славный мальчик. У них с Тоней могли бы вырасти чудные здоровые дети. – Я никак не мог уснуть.

- Говорят, пирс еле держится, – тихо заметила Тоня, не глядя на меня, спрятав белые холодные ладошки в карманы спортивной куртки с белыми полосками. – Скоро его снова подмоет. Променад уже закрыли.   

Матвей покачал головой, исподтишка глядя на меня. Вот что подкупало – в его глазах я тоже злости или какой-то выраженной неприязни ко мне я не видел. Чуть-чуть, быть может, настороженности, но ведь это даже хорошо.

- Всего год прошел, как починили, – бросил он небрежно. – Столько денег потратили, и вот теперь все снова смоет.

- Знаете, что думаю? – Я улыбнулся еще шире и повернулся к ним спиной – проверить, все ли в порядке на прилавке. – Предлагаю вечером, после семи, закрыться и пройтись туда. Самим посмотреть, что да как. Встанем на наш утес – оттуда никакая буря не достанет.

"Наш" утес. Чей именно? Сначала он принадлежал только Виктору, потом – мне и Виктору, потом – мне и Тоне, и вот теперь всем нам сразу. В любом случае, это действительно была самая безопасная, пусть и без исхоженных тропок, мощеных лесенок и ограждений, обзорная площадка с прекрасным видом. Виктор, неплохо знавший историю здешних краев, говорил мне, что еще тевтоны, жившие в здешних краях, вставали на тот утес и обращались к морю. Молили его о разных дарах, глядя, как суровые, мощные волны перекатывают внизу обломки скал – будто резиновые игрушки для ванны. На том утесе погибнуть можно было, лишь заступив на самый край – на что никто в своем уме не пошел бы, – и дать особо сильному, безжалостному порыву ветра смести себя вниз.

Или шагнуть самому.

- Ну так как? – спросил я, ограждаясь от ребят этой слабой улыбкой. Улыбкой человека преждевременно постаревшего и наделавшего по-юношески много глупостей. – Сходим?

- Да можно, в принципе. – Матвей поскреб в затылке. – Я, может, фотик захвачу. Все хочу этих птиц снять, что там кружатся. Такие фигуры они там выделывают – загляденье. 

Птиц я тоже помнил. При дневном свете их и впрямь не застать – разлетаются по сторонам, разбиваются на небольшие стайки. А вот стоит солнцу пойти на спад – они все вновь, скопом, поднимаются туда, ввысь, прочь от моря, выписывая посреди вечера невиданные пируэты. Чарующий совместный танец. А что это за птицы? Смешно, но ведь я не знал. Никогда не спрашивал у Виктора, а он – никогда не говорил.

 

Как много в моей жизни с ним связано. И как многого я не узнал о нем, хоть и знал его так, как не знали все остальные. За ним не водилось больших денег, он не бахвалился достатком, не пытался на кого-то давить. Но его боялись и уважали, это было совершенно очевидно. Боялись и уважали все, кто тут жил. Он ведь был человек-гора, человек-монумент – и внешне, и внутренне.

Мое знакомство с ним началось с того, что я, спрыгнув из товарного вагона, решил остановиться здесь. Мне пришлось по душе море, да и здешний люд вроде как располагал. У меня ведь, по сути, ничего не было. Ни родителей, ни какой-то большой цели. Я нигде не учился, ни к чему не стремился, жил на улице, ел тогда, когда удавалось мелко своровать. Кто-то меня жалел, кто-то бил. Мне везло по мелочи, однажды я даже сбежал из детприемника. Словом "беспризорник" вообще никто не пользовался – считалось, есть лишь случайности, вроде временного ухода из семьи или из детдомов из-за конфликтов с родителями, ну или воспитателями, кому как свезло. В моем случае я просто в один прекрасный день понял – ловить нечего. Все деньги уходили на самогон. Я не ел нормально, бывало, неделями. И всю жизнь зависеть от соседских подачек было не по мне.

И пришел такой момент, когда я, глупый и тринадцатилетний, предпочел остаться здесь, у моря. Я забрел в этот гастроном, едва ли изменившийся с тех самых пор, под вечер, и решил, что что-нибудь себе непременно урву, и да помогут мне быстрые ноги. Тяжелая рука Виктора сомкнулась на моем плече уже у самых дверей, и я чуть на месте не обделался. Черт возьми, я его успел хорошенько разглядеть, огромного и страшного, но я устал, в желудке урчало, искать другое место не было ни сил, ни времени. Я решил рискнуть.

Было глупо сопротивляться. Кого-то постарше или пощуплее можно было и пнуть, и ударить. Рвануться, в конце концов. Но с ним бы такое не прокатило. Я это сразу понял. По глазам. По той силе, с которой он меня держал. Он ведь даже не напрягался, но было совершенно очевидно, что стоит ему захотеть – он вздернет меня в воздух, как какой-нибудь Карабас-Барабас, размахнется мною хорошенько и размажет по стене, как жука.

Я, конечно, уже мысленно готовился к тому, что вот-вот прибудет милиция, меня загребут, и вот теперь-то детприемника будет никак не избежать. Теперь, спустя время, я попросту не знаю, что было бы для меня и моего будущего – для будущего всех нас – лучше.

Виктор провел меня по ступеням наверх. Гастроном был отдельным зданием, переделанным из частного двухэтажного дома – вот на втором-то этаже Виктор и жил. И тогда, становясь на последнюю ступеньку лестницы, я впервые увидел тот маленький латунный якорь, лежащий на прибитой к стене полочке.

Он поставил мне стул – спиной к выходу, как бы намекая окончательно, что не выйдет улизнуть. Велел мне сесть. Положил передо мной жалкое награбленное – клин пошехонского сыра.

- Ну, ешь, – сказал. – Вижу же, что голодный.

Я осторожно протянул руку, ожидая чего угодно. Может быть, удара или крика. Но Виктор не кричал и не бил. Он сидел, задумчиво разглядывая меня, огромный и спокойный, как море, ради которого я решил тут остаться.

- Как поешь, рассказывай, – добавил он чуть громче предыдущего. – Кто, откуда, как до жизни такой дошел.

И я рассказал. Я выложил все как на духу. Я не хотел врать человеку-горе, человеку-монументу. В конце этой истории я вообще расплакался, и тогда он обнял меня. Его огромные руки обладали невиданной силой, но в то же время в его объятиях я будто окунулся в теплую воду. На краткий миг мне стало так хорошо, что я забыл обо всем, и просто хныкал, пускал сопли – глупый уличный подросток, не евший нормально, не знавший ни ласки, ни уюта. Голос Виктора успокаивал, убаюкивал. Он говорил, что оставит меня у себя, если я буду помогать по хозяйству в магазине. Говорил, что будет платить мне маленькое жалованье и кормить, и я чувствовал себя абсурдно счастливым. Везунчиком, каких поискать.

Но потом я понял, что есть у этого монумента и такая сторона, о которой никто не знает. Страшная, властная, пребывающая в сырой тени – так огромный камень, лежащий у моря, с одной стороны умыт ветрами и чист, а с другой – облеплен гниющими водорослями и запластован мхом, и еще какой-то морской мерзостью, которой даже внятного названия не дать.

Иногда я хотел уйти, иногда не хотел. Иногда боялся, иногда – благодарил. В любом случае, все это было очень сложно. В чем-то даже сложнее, чем выжить на улице, где сразу ясно, кто свой, а кто чужой. 

 

Однажды я спросил Виктора напрямую, какой в нем смысл. В этом якоре.

- Он давно со мной, – произнес Виктор тихо. Его тяжелая рука покоилась на моем плече и вселяла абсурдное чувство защищенности, ничем почти не омраченное. – Достался от одного старого друга. Он у моря жил. Говорил, что его тевтоны отлили, якорь этот. Что с ним можно приковать себя к морю и стать таким же сильным, как волна или ветер.  

- И где твой друг сейчас? – осторожно уточнил я.  

- Утонул он, – ответил Виктор в обыкновенной своей лаконичной манере, словно этим словом все объяснялось. Лицо его при этом как-то напряглось, будто он вдруг услышал что-то такое, что было слышно одному ему. 

Но море было тихим и спокойным в ту пору, и точно так же тих и спокоен был я. 

 

В конце концов, что-то было и хорошо. Виктор много делал для меня. Он многому меня научил и готов был делиться всем – кровом, едой, знанием. Я научился рыбачить. Стрелять из охотничьего ружья. Водить лодку и отличать янтарь от простого камешка, выброшенного на берег. Я стал ловко управляться с арифметикой и не испытывал проблем с подсчетом сдачи. Мне ничего из этого не светило, будь я по-прежнему со своими родителями.

Никто не видел в Викторе того, что было видно мне. К обществу камень был повернут только одной стороной. Мне почему-то кажется, что никому и в голову не приходило обойти его и посмотреть, что там, с изнанки. Мы для всех – отец и сын, просто не родные друг другу. В тот короткий срок, что отделял меня от окончательной зрелости, я ввязывался в драки, ходил с разбитым носом, с синяками под глазами – но ни одна из них не случалась по тому поводу, по какому могла бы, наверное, случиться. Тоня подняла гораздо больший шум.

Но первым к нам пришел все-таки Матвей. Он чуть оттянул внимание на себя, и в образовавшееся слепое пятно тихо вкралась девочка-мышка. Матвей сам попросился на какую-нибудь работу – он жил с одной матерью. Периоды алкогольных деменций мало-помалу сливались в один принципиально новый тип бытия для этой женщины. В такой способ существования, при котором простая логика вещей не работает, и тебе приходится выработать иной взгляд на мир, чтобы продолжать общаться с человеком на равных. Я сбежал от зачем-то давших мне жизнь людей слишком рано, чтобы вкусить такой образ жизни сполна, а вот Матвею перепал кусок. Забавно, но будь этот гибкий умом, сметливый мальчишка устроен попроще, он попросту разделил бы материну судьбу. И был бы счастливее. Но яблочко слишком далеко укатилось от яблоньки. Наверное, то же самое можно было сказать и обо мне, и о Тоне, и о Викторе. Я мало знал о его родителях, но мне казалось, что и он с ранних лет привык к жизни волка-одиночки. Привык полагаться лишь на себя. Так и катятся наши яблочки черт знает куда – навстречу обстоятельствам, в которых легче сдохнуть, чем найти толковый выход. 

Шел непростой год, когда Матвей присоединился к нам. Страна, какую мы знали, перестала существовать, и всюду вторгался новый порядок. Виктору переход дался довольно легко, ведь при подобном порядке, порядке постоянного отстаивания своей позиции, порядке меры сил, он существовал всегда. На нашу долю выпал, конечно, свой урожай неурядиц и неприятностей, но мы выстояли. И теперь, несмотря на то, что каждый день мир будто бы то и дело сотрясала штормовая качка – не ждали никаких резких поворотов руля. Мне было тридцать пять, Виктору шел шестой десяток, но он все еще казался необоримым гигантом из прежних времен: человек-гора, вытесанный из морского камня.

Как-то раз, наблюдая за тем, как новобранец ловко сортирует по прилавкам товар, как тщательно подсчитывает сдачу, как ни капли не путается в цветистом потоке иностранных валют – ведь зачастую бывало так, что европейские гости, хлынувшие сюда, расплачивались своими деньгами, не утруждаясь грабительским денежным обменом, – Виктор подозвал меня и сказал:

- На тебя похож.

- Ни капельки, – осторожно заметил я.  

- Похож, – добавил он, и мне вдруг стало очень неуютно от того, как он это короткое слово произнес. – Ну, ты его, конечно, одного не оставишь. – Это был не вопрос, а утверждение. – Будет совсем как ты со мной – и дела дальше только в гору пойдут. 

Я прекрасно понял, что кроется за сказанным. Вдруг я весьма отчетливо представил себе эту "гору". С одной стороны – умытую ветрами и чистую, а с другой – облепленную гниющими водорослями и запластованную мхом и морской гадостью. И я вдруг не на шутку испугался. Я вдруг понял, что именно мне предлагается. 

С тех пор я все отчаяннее искал общества Тони. Все сильнее цеплялся за нее, как человек, тонущий в море – за спасательный круг. 

Я сознался с ней поближе незадолго до того разговора. Довольно смазанное вышло знакомство. Однажды, после того, как она снова попыталась что-то увести прямо с прилавка, я окликнул ее. Окликнул без угрозы и без злобы в голосе – и она подошла. Смелость я оценил.

- Тебе зачем это? – спросил я, кивнув на ее оттопыренные карманы. Взглянул ей в глаза. Передо мной стояла шестнадцатилетняя девушка – ершистая немножко даже на вид, немножко неухоженная, но при этом все-таки красивая, все-таки – с чувством собственного достоинства, не пытавшаяся передо мной лебезить, не лучившаяся хамством. Простая и по-своему – очень взрослая. – Могла бы подойти и сказать – денег не хватает.

- Да слишком уж много не хватает. – Ее голос был совершенно спокойным, а взгляд – прямым, и это подкупало.

- Родители денег не дают?

- Родители? – Она издала смешное "пх-х-х", очень милое. – Я вообще не знаю, где они сейчас. Живу у дяди, а ему на меня плевать. Он считает, что я сама могу давно уже себе на чепуху всякую заработать. – Она сделала выразительные глаза. – Только зря он так. Я ведь не дешевка.

- Да, ты – точно. – Я улыбнулся, но у меня кольнуло под сердцем. Слишком уж все это было знакомо.

- Так мне вернуть? – Она полезла худощавой рукой в карман, без какой-либо тоски или недовольства на лице, просто и уверенно, но я жестом остановил ее.

- Нет, оставь. Но если в следующий раз чего-то захочешь – лучше приди и спроси. – Я протянул ей руку. – Меня Игорь зовут, кстати.

- Антонина. – Она осторожно пожала ее, и улыбкой ответила на улыбку. – Извини, если что. Я могу вообще больше сюда не соваться.

- Нет-нет, приходи, – махнул рукой я, чувствуя какое-то абсурдное желание увидеть ее еще раз. – Я ведь все понимаю, сам рос и без матери, и без отца.

- Погоди, а этот… – Она показала пальцем куда-то вверх – видимо, имея в виду второй этаж магазина, где и сидел Виктор, но выглядело это забавно и трогательно, и в чем-то немножко жутко, будто имелся в виду сам Господь Бог.

- Этот? – Я не удержался от смешка. – Нет, он мне не отец. Мы с ним… – Тут мне пришлось притормозить, подумать над правильными словами. – Деловые партнеры, вроде того.

- А. Ну, здорово. – Она серьезно кивнула, будто взаправду поняла, что я имею в виду, считала все нужное на подкорке. – Ладно. Пока.

- Заходи еще! – окликнул я, когда она прошла уже довольно далеко по улице, и Тоня подняла большой палец в ответ. С улыбкой на лице я вернулся в магазин, и мой взгляд наткнулся на Виктора. Тот стоял, уперев по-прежнему сильные руки в бока, а Матвей в грязном фартуке и перчатках, раскидывал коробки с газировкой.

- Что это за девчонка была? – спросил он.

- Девчонка? – оживился было Матвей, и Виктор метнул на него очень тяжелый, не самый приятный свой взгляд, красноречиво предписывавший делать свое дело, не поднимая головы.

- Да так, – пожал я плечами, честно не зная, что ответить. – Девчонка как девчонка.

- Украла что? – Виктор прищурился.

- Нет, что ты. – Я отмахнулся. – Спросила, который час.

- Ну-ну. – Виктор то ли поверил мне, то ли сделал вид, что его ситуация не волнует. Когда он поднялся наверх, и мы с мальчишкой остались одни в торговом зале, Матвей повернул ко мне кучерявую голову и спросил:

- А красивая-то хоть девчонка?

- Ну да, – улыбаясь каким-то своим мыслям, ответил я. – Наверное.   

 

Никогда бы не подумал, что обрету к поздним летам отдушину, не говоря уже об искреннем романтическом интересе, но Тоня заняла эту нишу легко и непринужденно. Она и в карман тогда, чтобы вернуть свой мелкий улов, запустила руку именно так – легко и непринужденно. Мы ходили на небольшие прогулки – по променаду, просто по городу, и я покупал ей всякие безделушки, хоть она и не просила, чувствуя себя с одной стороны очень неправильно, сознавая тяжесть лет, легших на плечи, сознавая весь предшествующий опыт и тот неодолимый временной разрыв, что разделял нас. И в то же время, кажется, я начал понимать, что значит – быть с кем-то, с кем тебе хорошо. Не хорошо, потому что ты его боишься, не хорошо, потому что ты ему многим обязан, а как-то просто хорошо. Я лицемерно утешал себя тем, что Тоня была не по годам развита. В ней не было ничего, что присуще подросткам – капризности, дерзости, какой-то вопиющей, выставленной напоказ глупости. В конце концов, никто не мог помешать нам. Дядя, у которого она жила, занимался обменом валюты и никогда не спрашивал, где она пропадает. С моей же стороны оставался Виктор, все чаще замечавший, что я уделяю ей время. В магазине в ее присутствии никогда не бывало спокойно.

Наш период милого флирта подошел к логичной развязке на утесе, куда я повел ее посмотреть на море. По традиции оттопырил локоть, и она взялась за него. Мы побрели по разбухшему мокрому дерну – оба в резиновых сапогах. Между перелазом и морским утесом никто так и не протоптал хорошую тропинку. Мы с Виктором почему-то всякий раз тщились ходить новыми маршрутами, но все равно придерживались некой золотой середины, ведь от нее было никуда не деться. Вечер медленно переходил в ночь, с моря шел приятный ветерок, и свой привычный волшебный танец исполняли птицы – так и остававшиеся для меня безымянными.

Мы стояли на утесе и смотрели то на волны, то на этих птиц. Она казалась совсем взрослой, а я, надо думать, попросту старым. Обратив взгляд вперед, к горизонту, она тихо попросила:

- Расскажи мне о Викторе.

- А что о нем рассказывать? Он хозяин магазина.

- Он явно меня терпеть не может. Все время шугает.

- А ты все равно приходишь. Огромное спасибо тебе за это.

- Мне почему-то кажется, что он за каждым твоим шагом следит.

Я пожал плечами.

- Он вырастил меня. Наверное, привычка. Без него я бы нормальным не стал.

- Правда? – Тоня хитро взглянула на меня. – Нормальным – это каким? Который по малолеткам таскается?

Я смутился, не зная, что сказать, и она захихикала:

- Да брось ты. Я же шучу. – Я сидел на камне, мшистом и грязном, и она заскочила мне на колени. Ее приятный, теплый вес придавил меня – совсем не такой, как вес Виктора. Виктор, если подумать, наваливался, будто камень, а Тоня – приливала, как вода. – Ты мне кажешься очень здоровским.

- А ты меня… – Я не знал, как правильно начать. – Ну, не боишься?

- А чего тебя бояться. – Головой она подперла мой костлявый подбородок. От нее приятно пахло. Кружащимися листьями. Ранней весной.

- Ну, я ведь такой… взрослый. Старше тебя.

- Ты? Да ну. Ты совсем-совсем мелкий. Говоришь, будто подросток – ну сам себя послушай. – Она хихикнула. – Ну вот взять моего дядю хотя бы. Вы с ним совсем разные. Уж лучше с тобой, чем с ним. Так, говоришь, Виктор тебя вырастил?

- Вырастил, – тихо сказал я, и тут меня будто прорвало. – Нет, не просто вырастил, он взял мою жизнь в руки – тогда, когда цена ей была грош. Я ни для кого ничего не стоил, а вот он во мне что-то увидел. – Ты прекрасно знаешь, что именно, подсказал мне внутренний голос, но я продолжил: – Он придал мне ценность. Дал мне все, что я имел, а я ему в ответ – не так уж много.

- Правда? А мне иной раз кажется, он из тебя всю душу вытряхнул, – сказала она.

- Да почему же?

- Не знаю. – Она подняла глаза на птиц. – Просто так кажется.   

 

Мы начали целоваться, когда спустились вниз, в маленькую рощицу, и все это мне до боли напомнило ту ночь, когда я понял, что именно видит во мне Виктор. Снова я был будто бы ведомым, хотя в этот раз, надо думать, должен был вести. В рощице было темно, деревья росли там очень плотно, и земля была теплой и податливой. На ней было приятно лежать. Почти так же приятно, как в огромной постели на втором этаже.

У нее не шла кровь. Я не был первым. Она сказала, что дядя "взял с нее плату за постой" в первый же вечер, когда она к нему заехала.

- Но пообещал больше не трогать, – добавила она тихо. – И не соврал ведь.

Но то был будто бы первый искренний раз и для нее, и для меня, и мы, хоть и знали, что это неправильно, что, возможно, ничем хорошим это не кончится (не знаю, как Тоня, но я – точно был уверен, что хорошего можно не ждать), спускались, довольные собой, вниз, и обещали друг другу, что вернемся на этот утес – не за тем же самым, нет, просто взглянуть еще раз на бескрайнюю широту древнего моря, успокаивающую и внушающую веру в нечто большее, еще раз увидеть своими глазами безумную парейдолическую пляску безвестных птиц.

 

Я думаю, он понял уже тогда. Я ведь так и не смог себя толком привести в порядок. Наверняка запутался какой-нибудь лист в волосах. Может, и во мне самом произошла какая-то перемена. Я не сумел обмануться на этот счет, так или иначе. Я замечал, как Виктор стал относиться ко мне, отстраненно и вдумчиво, и как во взгляде его сквозило все больше горечи и непонимания. Мне кажется, огорчало его даже не то, что я раскрыл себя как-то иначе, а то, что его план по созданию очередного звена в цепи, его амбиции бессмертия, вдруг оказались попранными. Он выткал дотошный узор, где я служил для нити его жизни продолжением. Мне предстояло пройти все то же, что и он, стать таким же. И несчастный Матвей был впутан в это вовсе не из сострадания, а ради отыгрыша той роли, которую некогда исполнял я. Едва я осознал это, едва картина предстала во всех неприглядных подробностях, и относиться к Виктору, постаревшему и озлобившемуся человеку-монументу, как прежде, стало делом невозможным. Он сделал так много хорошего для меня – и в то же время подоплеку столь многих его намерений я не осмеливался видеть на протяжении стольких лет.

В ту ночь, когда море злилось, я поднимался на утес как на какую-нибудь Голгофу. Я сам пообещал Тоне этот визит. Ей очень хотелось взглянуть на море в момент ярости, и утес давал единственный безопасный шанс на подобное зрелище. На наших глазах в небе разворачивалось страшное представление, и небо обретало новую глубину, пестрило узорами и изгибами, и даже танец птиц казался торжественным, едва ли не ритуальным. Звук и форма овеществляли ветер, будто очерчивая все его текучие края.

Обнявшись у самой рощи, мы остановились, вбирая опыт этого полуфантастического момента – безумное небо у нас над головой, плещущиеся где-то впереди волны, пенные, каждая выше предыдущей. И я вдруг увидел его, совсем недалеко от нас. Он стоял, подобно монументу, подобно изваянию жестокого идола, и смотрел на меня с этой непреходящей горечью, с грузной и неповоротливой стариковской болью. Я заметил, что его левую руку обвивает цепь. Маленький латунный якорь раскачивался на ветру. Эту вещь я все чаще подмечал в его руках в те дни – он перебирал звено за звеном, на манер четок, и я полагал, что в такие моменты он пытается скрыть переполнявшие его эмоции, пытается решить, какие слова обратить ко мне, как вернуть выбившийся из картины штрих в уже размеченную плоскость полотна. Я ожидал, что он будет пристальнее следить за мной, но то, что в свои-то годы рискнет ступать за нами по пятам, взойти следом и удостовериться во всем лично, стало для меня неожиданностью. Хотя, чего еще можно было ожидать от такого человека, как Виктор? От этого богатыря из морского камня. 

И когда его тень придвинулась, когда он протянул вперед руку, я почему-то решил, что он хочет вырвать Тоню у меня, вырвать этот последний луч надежды и возвратить в свою жестокую каменную реальность, и поэтому я инстинктивно прижал ее к себе и, перекрикивая поднимающийся стремительно ветер, стал умолять его вернуться, уйти, оставить нас – меня – хоть раз в покое. Я увещевал его, молил его, взывал к разуму – ведь не могу же я принадлежать его укладу вечно? Но его голос – громкий и властный, берущий верх даже над силой ветра, полубезумный глас жестокого титана, – перекрывал меня без труда. 

- Ты думаешь, она хоть когда-нибудь сделает для тебя то же, что сделал я? Ты хоть понимаешь, какой ты дурак? И почему ты слушал меня все это время, а сейчас – совсем глухой?

- Потому что он тебя устал слушать! – выкрикнула Тоня гневно, и их голоса сошлись, будто шпаги, на равных – голоса поверх бури, сами подобные буре.

И вот тогда он пошел на нас. Пошел, как мне показалось, угрожающе, и даже несмотря на то, что был он уже стар, потрепан жизнью, я ни секунды не сомневался, что он изобьет нас до полусмерти, если захочет. И эта угрожающая иллюзия развеялась только тогда, когда он очутился на самом краю утеса, с вытянутой в обвиняющем жесте рукой – с которой свисал на цепочке маленький, потемневший от времени латунный якорь.

Я уверен, мы что-то кричали друг другу. Мне кажется, он говорил, что сделает так, что я никогда не буду спокоен и счастлив, что всё то, что он дал мне – заберет с собой. Но, может быть, я лишь вообразил себе это. Может быть, и я, обескураженный, совсем не ожидавший того, что взрослый и умудренный мужчина поведет себя подобным образом, не просил его образумиться. Скорее всего – не просил.

Но я запомнил отчетливо, как в тот момент, когда налетел особо сильный порыв ветра, его могучая фигура качнулась назад – и как бы воспарила, но не вверх, а вниз. Слепящий сполох молнии обесцветил мир, превратив его в плохо проявленное фото, и до ушей моих донесся грохот – часть променада и пирс, находившиеся там, далеко внизу, обвалились, поддавшись натиску обезумевшей воды. И вот тогда Виктор исчез из моей жизни окончательно и бесповоротно. Я уверен, что была целая секунда, когда я еще мог рвануться вперед и удержать его, ухватить за руку и приковать колосса к земле. Но я не сделал так. Я дал ему довести свой глупый и несолидный блеф до логического конца. Я дал ему упасть.

 

Петляя и оступаясь, мы втроем – я, Тоня и Матвей – ступили на землю утеса вновь. И в этот раз я не питал иллюзий. Как бы я не надеялся на благополучный исход, его быть не могло. Никто не пытался обвинить нас в том, что мы как-то поспособствовали его смерти. Никто особо не горевал по нему, слишком уж замкнутым и скрытным он был. Мы с Тоней остались – и мы могли бы возвести из этих обломков какое-то подобие счастья, но слишком много злых языков прохаживалось по нам, а я держал удар и вполовину не так хорошо, как Виктор. Я понимал – вспыхнувшее между нами чувство могло быть искрой, но никак не звездой или молнией, яркой и слепящей; потерянных, сбитых с толку, нас просто на краткий миг притянуло друг к другу. И я не пытался препятствовать Матвею отстоять свои права на нее. Правда о нас открылась перед ним слишком поздно – он был обескуражен, когда все понял до конца. Мальчик ведь был до последнего уверен, что я и Тоня – просто… товарищи? Друзья с огромной разницей в возрасте? Не знаю, что творилось у него в голове, но правда, открывшаяся перед ним, почему-то возмутила его. Наверное, потому что Тоня ему нравилась – он часто смотрел на нее украдкой, когда она приходила к нам, часто пытался с ней как-то заговорить. И она отвечала ему, отвечала с участием – потому что она была молода, и дух ее был молод, и я был глуп, не беря это в расчет. Но меня радовало хотя бы то, что пустующую угрюмую нишу Виктора заполнило, пусть даже и на короткий миг, ее тепло.

Все, что досталось мне от Виктора, я готов был отдать разом – единой картиной, что оправлена в рамку. Вполне возможно, картина эта существовала отдельно от всех нас, и мы просто играли выданные нам роли какое-то время, каждый – в свою очередь; порой казалось, что нас воспитывает некая сила извне, что мы пленены общей участью. Я был Матвеем, а Матвей будет мной; в конце концов мы оба станем Виктором – морской пеной, лениво качающейся вверх-вниз. 

Небо обращалось вовнутрь, являя темные глубины. Буря была близко. В этот раз не было птиц – их будто спугнула некая сила. Я прекрасно знал, какое имя она носила, будучи живой. Я прекрасно понимал, что это она укладывалась в одну со мной и Тоней постель – разделяя барьером, давя мертвым грузом. Теперь я понимал, почему с ним в ту ночь был маленький латунный якорь – его он бросил прямо поперек того призрачного ландшафта, что я пытался создать. Создать в одиночку, без его участия – конечно, такой дерзости Виктор простить не мог.

Что-то шевельнулось в небе. Тоня и Матвей не заметили – оба были заняты созданием неловкой разрядки. Слова застряли у меня в горле прежде, чем я понял, что именно вижу; слова вырвались прежде, чем я смог их проглотить.

- Смотрите – там, в небе!..

Они повернулись, подняв головы – как раз в тот момент, когда я пожалел о том, что обронил, когда взмолился бы отвратить взгляд и не смотреть.

- Это ведь… это ведь… – это было предложение, которое все никак не могло обрести окончание, несмотря на всю уверенность – и никто из нас не хотел его заканчивать. – Это ведь какая-то… иллюзия?

Внезапно Матвей оказался рядом, хоть я и не видел, как он подошел. А по другую от меня сторону столь же тихо материализовалась Тоня – и крепко стиснула мою ладонь.

- Да, – произнесла она, – это просто грозовая туча.

Но это была не туча. Туча не могла угрожающе позвякивать звеньями тонкой цепи – тонкой, но прочной, не дающей этому могучему телу, уже не живому, но вовсе и не мертвому, отбыть куда-то еще, куда отбывают все мертвецы. Виктор никогда не прекращал за мной надзирать – так почему после его ухода что-то должно было поменяться?

И эта туча снизошла на нас.

Порыв ветра, налетевший буквально незнамо откуда, принесший собой миллион холодных брызг моря, коих не должно было быть здесь, пригнул нас к земле. Молния, фырча и скалясь, ударила совсем близко. Сама земля будто бы заходила ходуном под ногами – ее вздымало и утягивало в какую-то адскую воронку. Крича, я оттянул ребят подальше от края – нас бы непременно смело вниз, останься мы там, – и потащил вниз, прочь от безумного ветра, в сторону рощи, где мы с Тоней уединялись будто бы вечность назад.

И кто-то позже, возможно бы сказал, что нас, по собственной глупости взошедших перед самой бурей на утес, просто застал неожиданно гнев стихии – но я не принял бы такое объяснение. Цепь звенела и натягивалась на ветру, и будто бы прирастала, когда тянулась навстречу нам, и я прекрасно понимал, что это значит – для всех нас. 

Виктор – там, в своей не-жизни, – злился на меня, все еще жаждал управлять мной, и даже смерть не являлась помехой дьявольски сильной воле, столь твердому желанию. Ветер, сметавший нас, пытавшийся оттеснить назад к утесу, нельзя было объяснить безумством погоды – он обладал неправдоподобной силой, почти невозможной, пугающей этой своей невозможностью.

Ладони моих невольных воспитанников ускользали из хватки – или так мне лишь казалось? Они следовали за мной – шаг за шагом, по осыпающейся земле утеса, вниз, к спасительной роще, но наши силы были неравны. Безумный звон цепи превратился в смех. Теперь я видел того, кто его издает. Обмотанное цепью, темное нечто парило над нами – в самом сердце бури. Оно, неоспоримое, как сама смерть, хотело, чтобы я сделал выбор. Все вместе, мы не сможем добраться до рощи, и тот, кто останется снаружи, будет унесен в море. Мне почему-то казалось, что сильнее эта разумная буря налегала не на ту мою руку, которую обвила Тоня, а на ту, в которую отчаянно вцепился Матвей. Смерть не изменила предпочтений человека-горы – женщины его все так же не интересовали.

Может, он хотел себе нового воспитанника.

Но, конечно, ему придется довольствоваться старым.

Я сделал свой выбор. Выбор, который открывал дорогу в будущее тем, для кого оно, будущее, еще имело значение – и закрывал окончательно двери, которым давно уже следовало закрыться.

Я взял испуганных мальчика и девочку за запястья – и сплел их пальцы вместе. Я изо всех сил толкнул их вперед – и они влетели под полог рощи, будто две маленькие торпеды.

Сам же я развернулся и побежал ему навстречу. В уже знакомую хватку мощных рук. Туда, где мне и надлежало оставаться – все это время. На звон сардонической цепи, что не давала мертвецу упокоиться на дне.

Наверное, в самый последний момент я застал-таки его врасплох.

И когда я врезался в это темное нечто, в эту тучу, в этот фонтан темных брызг, я почти готов был смеяться от счастья. Вот для чего я был нужен все это время. Я не был – и никогда не мог быть, сколько себя не обманывай, – третьей вершиной треугольника. Я был связующим мостиком, и теперь, когда две связанные точки встретились, надобность во мне отпала.

Он вовсе не был бесплотным, как дух. Он был все такой же, как при жизни, и мощная его рука отчаянно держала цепь, но я, будучи все-таки живым, будучи твердо верящим в свою окончательную правоту – я протащил его вперед, все те несколько метров, что отделяли нас обоих от края утеса. Земля ушла из-под ног, даруя волшебное ощущение полета, и мое дыхание перехватило.

Мы летели с края вниз, навстречу волнам. Летели оба, вместе, и ничего изменить уже было нельзя.

 

Я видел, как двое испуганных ребятишек покинули рощицу и испуганно уставились вниз – уже без страха, ведь безумный ветер стих столь же быстро, сколь и поднялся. Я все это видел. Я был мертв и не собирался возвращаться к ним, подобно Виктору, со злыми намерениями или даже с добрыми. Этому миру я в любом случае уже не принадлежал.

Мне хватило сил в последний момент нащупать эту цепь и сорвать с его руки. И я увидел – своими глазами, сквозь жгучие соленые брызги, – как грузное тело обрушилось в волны и скрылось в них, в глубине, раз и навсегда.

Отпуская живых, даруя свободу мертвым.

И лишь теперь, ускользающим краем сознания, или тем, что заменило мне сознание в этом новом, нынешнем состоянии, я понимал, что означали те слова об истинной силе морского талисмана. Имея якорь, можно привязать себя к морю и стать таким же сильным, как волна или порыв морского ветра. Да, можно. Волна, ветер – слепые силы, они не имеют никакой подоплеки. Можно обратить их во зло, как это пытался сделать Виктор, обиженный и одинокий. А можно просто отдаться их течению, их мощи – и почувствовать самому, какого это. Быть слепой и безучастной силой.

И я прекрасно знаю: стоит мне напрячься в последний раз, и якорь выйдет из укромного местечка в скале, куда оно прочно вклинилось в самый первый раз, и отпустит меня навсегда, и сам я отпущу этот мир, спокойно и без сожалений. И я обязательно так поступлю – но не прямо сейчас.

Пока пусть ветры баюкают меня, просвистывают мою душу и наполняют ее тем, чего я желал всю жизнь, но обрел лишь в смерти: самостоятельностью и уверенным покоем. Пусть баюкают меня ветры и качает на руках соленая морская вода.