«...мир, вероятно, обречён, но сама возможность невозможного ещё не исчезла»
Франц К.
Йоким улыбнулся, сжав глаза с такой силой, что слёзы, которые несомненно не собирались вытекать, но застряли в его желобах, провалились в самое горло, слегка осолив красную и уставшую плоть.
На улице сияли первые соловьи солнца, а звёзды исчезали в водянистом уклоне тяжёлого неба. Пахло кострами, дерьмом и железом.
Йоким одёрнул тяжёлые полы шатра и несколько секунд как бы не решался выйти. Хотел бы он остаться? Наверное, нет. Всё равно он не смог бы выторговать что-то больше, чем его жизнь и жизнь его коня.
Ноги Йокима тряслись с этой ночи как у младенца-телёнка, который впервые пытается встать в стойло, и все косточки от пяток до зубов солдата ходили цирковым площадным ходунком.
Золотая тесьма на роскошной парче свисала с полусвода прохода. Может взять её на память? Будет чем подпоясаться.
Ханская охрана встрепенулась и взяла Йокима за плечи. И этого бывшего военопленного, а теперь же на все четыре стороны свободного человека, она вытолкнула на свет господень, если он был, и грязь цвета мездры разлетелась под сапогами.
Толчок придал ему инерции, Йоким с разбега побрёл на край лагеря, а мелкий служка с чёрным лицом и глазами-палочками — что-то вроде мальчика-пажа — побежал впереди Йокима быстрым коротким шагом, уже зная дорогу к стойлу.
Мальчик сказал что-то по-турецки охранникам конюшни.
Йокимова коня отвязали и вывели к нему. Конь был накормлен и сыт.
Сидеть не пришлось — крепкую сбрую растощили по лоскуткам, ни оставив ни поклажи, ни мехов с вином. Хорошо, что хотя бы одежду разрешили оставить.
Йоким потрепал коня за гриву и понукал его уходить.
Йоким так и не сел на коня и проковылял весь день на ногах После длинного светлого пути они пришли на склон с долгим полем, поросшим былиной и жёлтыми цветами курянки и клевера. Йоким расстелил плащик и сел-лёг, смотря как бы в другие земли, куда им к несчастью уже не дойти просто так. Конь тут же начал объедать землевладельца, что смешно, если взять в толк, что эти битва за этим земли разгорится только завтра.
Перед Йокимом стояли налитые кровью жилы Сулим-хана. Казалось, что с рослым и острым его телом, взгляд его недолгого господина проник в глаза Йокима, остался в нём, завоевал его так же, как в прошлом веке Константинополь завоевали его верые братья.
День гас. Завтра с первыми лучами солнца за этими кручами будут полчища войнов, возможно даже наёмников с островов и по одежде я смогу их узнать только если туман растает. В любом случае, это смерть от стрелы лазутчика, куда бы она не вошла.
Всю прошлую ночь его пронзали мягкие турецкие сабли, растворяя в его крови своё страстное существо. Но он ничего не почувствовал, кроме взгляда Сулим-хана. Ему хотелось быть смертельно раненым, быть на поле боя, быть при осаде, но он был лишь усталым и до невозможного постылым.
Звёзды загорались одна за другой, и хотелось, чтобы казалось, чтобы было так, что они станут перемещаться по небу избегая королевских дорог, чтобы мореплаватели сбились с курса вместе со своей астролябией, а суеверные волшебники Сулим-хана отвадили его полководцев от битвы и лучше всего устремились на юг, в пески и кривые деревья.
Всё зелёное вдруг почернело. В этой темноте Йоким больше не видел своего коня, зато прямо над его макушкой воцарилась полярная звезда. Она слабо моргала как бы отвечая, что светить будет ярко и светить будет всю ночь, чего от неё каждочасно ждут.