Где-то посреди космоса пронеслась маленькая звёздочка, внутри которой сидел дух и приземлилась точно на голову некоему молодому человеку. Что это был за человек, и как он прожил первые свои шестнадцать лет, мы в деталях поведаем позже, а пока что лишь сообщим, что он провел последнюю ночь на коленях возле кровати и рисовал на нижней стороне матраса огромную красную пентаграмму.
Всё началось неделю назад, на уроке практической магии.
– Нет ничего сложного в том, чтобы поставить на службу внемировую сущность, – объяснял Давид Слышкович, старший преподаватель магических искусств. – Любое заклинание призыва состоит из компонент: правильно исполненный магический круг, манифестация вашего желания и вовремя прочитанная инкантация.
– Дон учитель, а на человеческом языке это как будет? – переспросил Бульдог.
«Бульдогом» звали первого ученика класса: Франсуа де Ру, коренастого черноволосого смутьяна откуда-то за тридевять земель («я фламандский», говорил он, хотя склонность произносить букву «р» как утробное рычание выдавало в нём помесь бургундца с бретонцем). Его прозвали Бульдогом за выпирающую челюсть ималенькие злобные глазки: прозвище он не любил, но втайне им гордился. Бульдог отличался дрянным характером даже по меркам послушников монастыря Орцини, что истязали себя тренировками день и ночь напролёт, готовились убивать нечисть по всему континенту и оттачивали обретённые навыки на своих товарищах. Он дрался дважды или трижды в день; повод Бульдога не интересовал, ему нравился процесс. «С таким-то аристократическим именем, и ведёшь себя, как дикарь?», – сокрушались монахи-инструкторы, на что Франсуа лишь отмахивался: старичьё забыл спросить. Те изводили его дисциплинарными санкциями, но в целом смотрели на проступки сквозь пальцы и втихомолку радовались –таких великолепных бойцов Орцини не видел двадцать лет. Но и в карцере Бульдог не терял времени: подтягивался, уцепившись за оконную решётку, или, схватившись за неё коленями и высунув ноги на улицу, качал пресс.
– Магия призыва проста, как два сольдо, хотя и имеет тонкости – отвечал Слышкович, поправляя очки. После долгих лет в подвале за книгами, старый богемец изрядно посадил себе зрение. – Всё, что нужно – справочник «Сигилы эфирной связи», он есть в библиотеке. Чтобы прочитать заклинание, вы должны понимать, чего хотите – например, жирного огрина, которого можно послать вперёд в бою, принимать на себя урон. Какой фамильяр подойдёт под вашу цель, обстоятельно описано в «Сигилах». Затем вы рисуете магический круг, читаете правильное заклинание (как вы помните, месье де Ру, оно называется «инкантация») и – voila! – получаете своего слугу.
– И надолго? – спросил кто-то.
– Я знавал магов, которые призывали помощника на всю жизнь. Хоть я и не советую безоглядно полагаться на демонические силы – нквизитор должен верить только себе! – вы должны овладеть базовыми знаниями к экзамену, поэтому давайте тренироваться.
Послушники оживились и принялись наперебой предлагать, какого фамильяра они хотели бы вызвать. Сэм Лемонт предложил вызвать суккуба и запереть её в подвале монастыря, чем изрядно повеселил публику; Синиша Каркович тут же взялся произвести обряд, но ошибся с порядком строк в инкантации и вместо суккуба вызвал пищащую фею-сильфа, которая улетела в дальний угол аудитории, спряталась на шкафу и принялась крыть матом послушников и их преподавателя. Главный отличник по магическим искусствам, Людвиг Вайтхоф, взялся поправить казус: призвал небольшого ястреба с пылающими перьями, что-то прошептал ему и натравил на фею, но прежде чем птица добралась до нечисти, та развоплотилась в лужицу эктоплазмы, напоследок просвистев проклятие людскому роду.
Но нашлись и те, кого заклинание призыва не заинтересовало; Бульдог ушёл с занятия, бросив напоследок, что ему помощники не нужны, а с экзаменом он справится. Кое-кто восприняли выходку Бульдога как призыв к действию и отправились за ним, и к исходу первого часа в аудитории осталась едва ли половина учеников, среди которых был Ян Рэмсхед. Он попал в Орцини три года назад, когда настоятель монастыря нашёл его на улице, валяющимся без памяти. Старшие тут же взяли новичка в оборот; Бульдог выдумал унизительный процесс «инициации» и избивал нового ученика, пока тот не потерял сознание. К счастью, фантазия у де Ру работала прескверно – кроме ударов и пинков, Бульдог ничего придумать не смогу, и всё же Ян оказался в лазарете на десять ночных циклов. Когда он вернулся, то обнаружил, что его уже поджидают у выхода:
– Слушай, а откуда у тебя такие необычные волосы? – спросил Бульдог. – Я тоже такие хочу.
Волосы у Яна в самом деле были необычными: светлые, почти белые, и расползались по голове плотной шапкой кудряшек. Сестра Розетта – одна из немногих женщин, допущенных в строго мужском Орцини, всю неделю не отказывала себе в удовольствии потрепать послушника по голове.
– Ну, я не знаю. – ответил Ян. – Наверное, от род…
– Да неважно, – произнес Бульдог и набросился на него вместе со свитой: Хмурым, Костью и Аристократом. – Давайте, ребята, покажем новенькому, как делают дела в Орцини.
Избиение продолжалось пять минут: несмотря на шквал ударов, которыми Яна осыпала четвёрка послушников, юноша крепко стоял на ногах. Он закрывал руками голову, хаотично метался, изворачивался змеёй и даже умудрялся наносить удары в ответ.
– Да падай же ты, скотина! – взревел Бульдог. Вместе с Хмурым он повис на шее у Рэмсхеда, а Кость и Аристократ схватили того за ноги и повалились на землю всей четвёркой.
Ян снова оказался в лазарете. Сестра Розетта лечила его ушибы, трепала по голове за белые кудри, и в последний день пришла к нему с машинкой для стрижки, несмотря на все протесты Рэмсхеда:
– Слишком уж ты милашка для послушника. Это сборище сорванцов подобного не простит, – сообщила она, посасывая во рту сахарную палочку. – Так будет лучше, поверь. Когда выйдешь из монастыря – отрастишь заново.
Ян протестовал, пока сестра обрезала ему волосы (и несколько круглых прядей втихомолку спрятала себе в карман), но время показало, что она оказалась права: Бульдог забыл о неприязни к беловолосому новичку, хотя и выпадали дни, когда Рэмсхед попадал ему под горячую руку – как, впрочем, и все остальные в монастыре. Но несмотря на нападки и несладкую жизнь в монастыре, Ян тщательно исполнял упражнения, осваивал боевое искусство Орцини – борцовскую технику иллири-тебес, хотя и жаловался, что ему привычнее драться ногами, а не руками.
– И вообще, зачем мне бороться с порождением тьмы, если я могу отбежать на десять метров и прострелить ему голову? – спрашивал Ян у преподавателей.
– Во-первых, не у каждой нечисти есть голова, – отвечал Слышкович. – Во-вторых, окажешься в Похоронном Бюро, тебе и скажут – зачем. А сейчас две сотни отжиманий за разговоры.
Похоронное Бюро! Эти слова откликались сладким покалыванием в сердце послушников монастыря. Таинственная группа, сливки из всех сливок Святой Инквизиции, что посвятила себя уничтожению нечисти, штаб-квартира которой находилась в Ватикане, в нескольких сотнях миль от Орцини. Каждые три года в монастырь приезжал кто-то из высокопоставленных членов Похоронки, устраивал экзамен и увозил пару-тройку послушников. Поговаривали, что новые члены Похоронки приносят страшные клятвы – посвятить жизнь борьбе с нечистью и умереть в бою на фронтире, и что в перерывах между сражениями они пируют, празднуют, тренируются – словом, жизнь удалась! К их услугам доставляют лучших девчонок всего Ватикана, иногда обычных – а иногда и магичек, искрящихся энергией, заводных, на всё готовых. Говорили и о том, что Похоронке достаётся лучшее оружие, созданное величайшими умами Инквизиции, что их винтовки бьют на полкилометра точно в фейский глаз, и что именно члены Похоронки где-то на Азиатском перешейке испытывают магические бомбы, подчистую выкашивающие орды нечисти.
Все единодушно сходились, что Бульдог окажется первым кандидатом в этом году, и, скорее всего, единственным. Юные монахи изо всех сил готовились к сдаче экзаменов на «белый костюм» – первая официальная ступень Инквизиции, что давала право носить оружие: те, кто экзамен не сдал, попасть в Похоронку даже не надеялись. Ян днями и ночами корпел над книгами, после занятий торчал в спортзале, отрабатывал удары и захваты иллири-тебес, но его глодал червяк сомнений:
– Ты недостоин, и никогда не сдашь. Куда тебе сравниться с де Ру? – говорил он сам себе, и тут же отвечал: – Чёрта с два я сдамся. Прочь, глупые мысли!
Идея вызвать фамильяра, который поможет со сдачей экзамена, пришла к Яну в ту секунду, когда Бульдог хлопнул дверью и вышел из класса. Он подождал, пока шаги главного хулигана исчезли в коридоре, и под стрёкот Вайтхофа, который читал инкантацию для вызова феникса, выскочил из класса. Хмурый библиотекарь из старшекурсников тут же выдал «Сигилы», но сопроводил их огромным списком по технике безопасности («не призывать агрессивных фамильяров иначе как на боевых площадках», «не использовать заклинание для сведения счетов с товарищами», «не насиловать существ, для сношений не предназначенных» и прочая бюрократия). Ян пролистал справочник и остановился на курсивном заклинании номер четырнадцать
Помощник, который лучше всех знает, что призывателю на самом деле нужно.
И пометка внизу страницы:
Не использовать без подстраховки. Результаты непредсказуемы, но в среднем эффект неплох. Если призван демон-психолог – обратитесь к ближайшему капеллану с просьбой провести обряд экзорцизма.
Ян проигнорировал предупреждение и сосредоточился на магическом сигиле: семигранная звезда, вписанная в три концентрических окружности с россыпью тонких завитков. Описание гласило, что наилучший способ привязать фамильяра – проспать в магическом сигиле целую ночь. Поразмыслив, Ян достал красный маркер и принялся рисовать сигил на нижней стороне своего матраса. Он не успел закончить до темноты, и в общежитие, более напоминавшее казарму, ворвалась толпа послушников. Шумные разговоры после отбоя не затихли; Каркович хвастался, что с третьей попытки он смог вызвать суккуба, но отнекивался от решительных требований показать её: мол, быстро развоплотилась и вообще в следующий раз будет лучше.
Когда разговоры затихли (даже Бульдог храпел в дальнем углу обжещития), Ян вытащил фонарик и принялся дорисовывать сигил. Закончив малевать матрас, он уставился в окно и обнаружил, что до рассвета осталось всего-ничего, едва треть ночи. Он свернулся в клубок и уснул. Ему снилось огромное поле блестящих огоньков, демонические рожи, которым прислуживали официанты-шимпанзе, а на сцене скакал кривляка с разукрашенной мордой. Портье-орангутанг посадил его за столик, принёс меню и принялся воплями требовать, чтобы Ян делал заказ, но сколько тот не вглядывался в меню, буквы расплывались чёрными кляксами в жутковатые иероглифы. Кривляка на сцене орал что-то про следующего гостя, затем вдруг спустился в зал и принялся дудеть в рожок над ухом у Яна. Тот подскочил, намереваясь сбежать, но вдруг понял, что жуткий звук оказался лишь монастырской побудкой, чему Рэмсхед несказанно обрадовался. Радость, впрочем, сменилась огорчением оттого, что новый день точь-в-точь походил на вчерашний: никакого фамильяра возле кровати не обнаружилось.
День прошёл, как и любой другой в Орцини: тренировка, обед, занятия в классе – подготовка к экзамену на белый костюм, состоящая из основ теоретической тауматургии и типология нежити. После занятия к Яну подошёл Каркович:
– Есть планы на ближайшую ночь? – спросил он.
– Ни малейших, – ответил Рэмсхед.
– Тогда у меня предложение. Можешь сегодня ночью подменить меня на часах в правом крыле? Со старшим я договорился. Я вообще ушёл бы спать, но проклятый комендант почему-то твердит, что сегодня никак нельзя манкировать дежурством.
«Быть на часах» означало нести караул по периметру монастыря, на внутренних дорогах и в главной башне, где находились административные помещения, жилые комнаты для монахов-инструкторов и склады оружия. Настоятель монастыря, дон Чеззаро, был убежденным сторонником дисциплины и утверждал, что бессонные ночи закаляют характер. Иногда он совершал обход по ночам, и если видел, что послушник заснул на посту, без малейших сомнений кидал тому под ноги световую гранату, отчего несчастный разгильдяй отправлялся с контузией на несколько дней в лазарет, а после – на внеклассные занятия, где зубрил катехизис и устав службы Инквизиции, в котором отчего-то не было ни слова про послушание и охрану постов, зато про находчивость и послушание старшим – хоть отбавляй
– Сегодня что-то намечается? – спросил Рэмсхед.
– Понятия не имею, но у меня ночью есть одно важное дело – будем суккуба вызывать. Слушай, если ты меня подменишь, то потом вызову суккуба специально для тебя, когда натренируюсь.
– У тебя же вчера получилось.
– Я слегка приврал: она развоплотилась раньше, чем мы ей засадили, – сказал Каркович. – Говорю же, будем всю ночь практиковаться. Ну, подменишь?
Ян развел руками в знак согласия:
– Только без суккуба. Я потом к вам присоединюсь, но у меня есть идейка получше.
Каркович исчез в общежитии. Ян переоделся в ночную форму для службы – неокрашенный льняной костюм, слегка напоминающий мешок: цвета следовало заслужить, и отправился к главной башне.
Монастырь Орцини стоял посреди гигантской равнины, продуваемой всеми ветрами; на полуострове они свирепствовали особенно яро, отчего послушники иногда не могли добраться до столовой из общежитий. Когда они жаловались на неподходящую погоду для занятий, Чеззаро кричал, что молодёжь нынче пошла беспутная и бестолковая, и заставлял весь курс, едва ветер чуть ослабевал, бегать вокруг монастыря. Если кто-то падал, сбитый с ног порывами воздуха, звучала команда «Остановиться!». Упавшего поднимали, брали на руки и несли вокруг монастыря, передавая из рук в руки. Послушники не пылали любовью к тому, кто добавлял им тяжелого физического труда, отчего к концу бока у несчастного превращались в один сплошной синяк.
Шпиль главной башни возвышался над всем монастырём. Под главной башней на полтора этажа вверх шла узкая острая крыша монастырской базилики – места, где послушники слушали россказни о вере, и чуть поодаль в сторону уходила небольшая административная пристройка, в которой находилась учебная часть. Рэмсхед дождался темноты. Прозвучал сигнал отбоя, он сменил стоявшего в карауле послушника – тот был ещё совсем молод, почти ребёнок лет десяти, но браво отрапортовал по форме и, радостный, вприпрыжку ускакал в общежитие отсыпаться. Ян поднялся на третий этаж, прошёл по коридору и выглянул в окно. Небо над головой блестело мириадами звёзд. «Всё как в том сне», – подумал Ян, и отчего-то вдруг почувствовал жуткую панику, словно потустороннее существо дыхнуло ему в затылок. Что-то щёлкнуло его по голове. Ян подпрыгнул, вскрикнул и принялся чесать ужаленное место. «Оса? В это время года?» – подумал он, и вдруг сообразил, что он понятия не имеет, кто такая оса, ибо откуда взяться насекомому в таком ветродуе?
Да что оса. На мгновение он забыл, кто он такой, и что делает возле этого странного каменного здания. Ян? Рэмсхед? Кто это, если его всегда звали… Иван?
Кто такой Иван? Почему он находится посреди церкви, если пару минут назад лежал на диване дома…
Каком диване? В монастыре спят на узких койках, где каждая пружина то и дело норовит впиться в бок.
Ян вдруг ощутил, что его душа раскололась на две части. Либо, что отчего-то казалось правдивее, в неё впился осколок какого-то другого человека.
– А ведь это подпадает под определение «одержимости», – сказал он сам себе.
– Отныне ты – это я, – ответил внутренний голос. – Теперь. Меня зовут Иван.
– Меня… тоже, – сказал Рэмсхед, шокированный вдруг прорезавшимся внутренним голосом.
Он замер, пытаясь успокоить клубящийся хаос мыслей. Прислонившись к стене, крепко упираясь каблуками в землю – единственное ощущение, которое возвращало его к реальности, Ян изо всех сил боролся с наваждением внутри себя. Образы мелькали один за другим. Святая инквизиция. Мобильный телефон. Нечисть. Пятидешестипроцентные лица. Телевизор. Альянс Магов и его козни, которые угрожают человечеству. Ян закрыл глаза и увидел карту мира – два гигантских континента, окружённых мириадами островов диковинной формы, которых он никогда не видел, о существовании которых не подозревал, да и сама идея о том, что в мире существует два континента, казалась чем-то бессмысленным.
– Там было ещё кое-что, – сказал незнакомый голос в голове, рассеялся ветром и собрался скрипящим хрипом со знакомым нотками: – А теперь пропусти меня на четвёртый этаж.
Ян (Иван?) открыл глаза и увидел Бульдога вместе со свитой.
– Оглох, что ли? – кривой указательный палец Бульдога упёрся Яну в нос. – Давай, хоп-хоп, в сторонку. Мне надо наверх
– Это ещё зачем? – спросил тот. – Не по уставу, Франсуа. Чего надо?
– Хочу зайти внутрь и, мистер Кудряшка, клянусь честью дона Чеззаро, я туда войду. Пшёл вон отсюда. Я даже придумал отмазку: когда тебя будут допрашивать, скажешь, что заснул на посту.
«Может, следует позвать на помощь?» – спросил внутренний голос раздвоившейся личности.
«Ни в коем случае. На моём дежурстве?», – мысленно ответил Рэмсхед и прижался спиной к двери перед лестницей наверх:
– Только через мой труп.
– Это можно, – согласился Бульдог.