Вырываясь из перевёрнутого тряпичного мешка, мне на стол посыпались разнообразные монеты, отличающиеся друг от друга размером, весом, новизной и степенью истёртости. В попытке поймать пару укатившихся кругляков я резко развёл руки, чуть не опрокинув чернильницу. Кристоф Клаусс, лучший нумизмат Кёльна, обычно просто клал передо мной мешочек с добычей, оптом выкупленной у рыночных старьёвщиков. Но сегодня он бесцеремонно высыпал всё прямо на стол, смял пустой мешок крепкими стариковскими руками и пошёл на своё место в противоположный конец нашей небольшой лавки, располагавшейся в тупике улицы Альсдорфер. Вообще-то я не могу называть эту лавку «нашей». Она принадлежит Кристофу, шестидесятипятилетнему вредному старику, прославленному коллекционеру и скряге до мозга кости, а я здесь лишь наёмный рабочий.
«Запомни, Марк! Ты имеешь право вынести отсюда только те монеты, что я заплачу тебе в качестве жалования. Только тот металл, что я отсчитаю тебе и запишу в свою конторскую книгу, принадлежит тебе, а всё остальное, что находится в лавке, – моё. Не вздумай присвоить себе хоть что-то!» Так ворчал он в первые дни моей работы здесь два месяца назад. Скажу честно, у меня и в мыслях не было своровать что-либо! Я надеялся на усердную работу за своевременную оплату. В моём положении не приходилось быть особо привередливым. Учёба в университете стоила довольно дорого, я знал это заранее, но к концу первого курса стоимость обучения выросла ещё сильнее. Небогатые родители-фермеры и так не позволяли себе никаких излишеств, отламывая от своего куска как можно больше, чтобы я только получил диплом. Поэтому вместо того, чтобы провести летние каникулы дома, я устроился в лавку к Клауссу.
В первые четыре недели наниматель платил исправно, но на второй месяц сообщил, что не выдаст полагающийся мне аванс, а позже заплатит всю сумму целиком. Срок платежа уже неделя как прошёл, а денег я так и не увидел, не считая тех сотен монет, окружавших меня во всех витринах лавки. С одной стороны, я понимал Клаусса. Последние указы императора звучали так, что даже глухой услышал бы в них подготовку к будущей войне, и у людей теперь на уме были совсем другие, намного более практичные траты. Количество покупателей резко уменьшилось по сравнению с первым месяцем. С другой же стороны, чёрт бы побрал этого скрягу! Ну что ему стоит заплатить ту смешную сумму, за которую я согласился работать, да отпустить меня, чтобы я провёл остаток лета, загорая на лугах возле родной деревни.
И вот, из этих мерцающих в глубине меня искр праведного гнева, Клаус пытается разжечь пламя, бесцеремонно высыпая мне на стол груду монет, не здоровается, не даёт мне привычного ежедневного указания всё рассортировать на «неизвестное», «ненужное», «неплохое». Я чувствую, как начинаю закипать. Всё. С меня хватит. Если завтра же он не расплатится, то пусть сам разбирается со своим хламом, а я вернусь сюда лишь для того, чтобы забрать свои деньги.
Клаус, кряхтя, садится за свой стол, надевает монокуляр с поддерживающей рамкой и начинает привычный процесс кропотливого разглядывания очередного экземпляра с целью выявить его подлинность или же найти какой-то дефект.
Я же тем временем сортирую вверенную мне кучу хлама. Пара старых пфенингов, которым нет ещё и сорока лет, сразу идут в банку «ненужное», туда же следуют прибывшие с востока русские «копейки». Они совсем современные, просто плохо известны нашим торговцам. Следующий образец был интереснее. Четверть часа уходит на опознание большой монеты, покрытой тёмной грязью. Приходится долго тереть её заготовленной жёсткой щёткой. Наконец я смог разглядеть на аверсе какой-то профиль со скошенным подбородком, толстой шеей и кривым носом… Так, подождите. Неужели это луидор? Ещё одно скоблящее движение и под слоем налёта блеснула золотая крапина. Ого! Я с участившимся дыханием достаю с полки книгу, нахожу там нужную страницу, чтобы сравнить монету с архивной фотографией. Она, похожа! Луидор отправляется в банку «неплохое».
Тем временем Клаусс начинает говорить вполголоса, будто бы обращаясь к самому себе, но в небольшом помещении я отлично его слышу. Ничего нового, он опять забубнил на свою излюбленную тему.
– Каждая монета имеет свою историю, каждый пфеннинг содержит следы, оставленные на нём судьбой. Ох уж это молодое поколение… не видит в деньгах ничего, кроме пары кренделей, которые можно купить за них в лавке. Все люди говорят, что за жизнь видели множество монет, но ведомо ли им, сколько всего видела сама монета?
Не могу я понять, как старик собирается выпытать у монеты её историю. Да и он, кажется, сам не знает. Потому как за два месяца я ни разу не услышал от Клаусса никаких занимательных рассказов о его товарах и коллекционных образцах. Что же касается следов, то да, в это я верю. Я часто доставал из мешка деньги со следами грязи, ржавчины, засохшей краски и даже крови, которую я также с большой охотой принимал за засохшую краску, убеждая себя в том, что старый владелец монеты не расстался с ней ценой своей жизни. Историй с убийствами мне точно не нужно, я при желании могу вычитать их в каждой второй вечерней газете.
Остаток подопытных образцов отправляется в «ненужное». В итоге передо мной лежала последняя монета. Хотя, сказать честно, я даже не был уверен, что передо мной монета. Она больше походила на некую шайбу, предназначенную для установки в механизм. Пепельно-серая, тонкая, да к тому же дырявая. Да, посередине монеты было отверстие. И всё же мне казалось, что этой штукой когда-то можно было заплатить. Её выдавало мелкое, почти стёртое рифление на ребре и такие же вытертые переплетающиеся узоры ближе к внутренней кромке, такие малозаметные, что, разглядывая их, пришлось наклониться поближе. Чтобы на ощупь оценить их рельеф, я впервые прикоснулся к ней пальцем и…
Сложно передать чувство, охватившее меня тот момент. Будто бы некий миг озарения. Будто бы тебе загадали загадку, и ты внезапно выловил в своей голове ответ. Будто бы открыл конверт и прочитал единственное предложение, выписанное чётким чёрным шрифтом на бледно-белой бумаге. Всё это ощущение сводилось к одной мысли: «я не должен потерять эту монету». Иллюстрировалось это картиной ярко загоревшейся в моём воображении, где на полу комнаты сидит худощавый мужчина и держится за голову, заливаясь слезами. Нет, это не было галлюцинацией, я лишь представил себе это в голове; представил так ярко, что мог бы также легко представить любую деталь комнаты. И мне было абсолютно понятно, что плачущий мужчина – прошлый владелец монеты. Если я её потеряю, буду страдать ещё больше.
Я ненадолго задумался в тишине, наступившей после того, как Клаусс перестал ворчать. Оторвав взгляд от монеты, я увидел, как старик снимает монокуляр, устало потирает глаза и задумчиво смотрит в пустоту перед собой. В этот момент я понял, как же всё-таки он стар.
Мы встретились глазами, когда он спросил:
– Ну что, Марк? Уже закончил?
Пока он подходил к моему столу, я судорожно пытался понять, как сохранить загадочную монету, как не позволить ему забрать её. Что, если он коснётся её рукой и ощутит то же, что и я. Тогда он точно оставит её себе.
Клаусс приблизился к столу, взглянул на три кучки монет.
– Что-нибудь «неплохое»?
Я пальцем придвинул в его сторону луидор. Клаус взял его цепким движением, взглянул на него не дольше трёх секунд, не выражая никакого интереса, затем отвернулся и положил монету на стоящие на подоконнике весы.
– Это не луидор, – спокойно сказал Клаус. – Это не золото. Для монет, как и для людей в приличном обществе, важно не только ярко выделяться, но и иметь вес. Отправь в ящик с подделками, может быть, офицеры заинтересуются. Давно они не заходили за образцами для изучения. Ещё что-то?
Я сидел слегка пристыженный тем, что не догадался взвесить свой «луидор». Ведь то было одно из простейших правил оценки, которым Клаусс учил меня в первые же дни… В секунду оценив всё, что лежало в коробке «ненужное», Клаусс пристально поглядел на монетку, с которой я не хотел расставаться.
– Интересно… – проскрипел он голосом с нотками, выдававшими заинтересованность. – Интересно. Очень интересно.
Всё пропало. Сейчас он возьмёт её в руки, и я никогда более её не увижу.
– Интересно, как можно после двух месяцев работы здесь до сих пор путать деньги с шайбами и заклёпками, вылетевшими из проезжающей мимо повозки? – с едкой иронией сказал Клаусс, отодвигая от себя монету карандашом.
Я испуганно смотрел на него, ожидая, что вот-вот сейчас он всё поймёт. Кажется, он по-другому воспринял выражение моего лица.
– Ну, ну. Не расстраивайся. Не велика ошибка.
Я лишь выдохнул, не веря в собственную удачу. Не успел Клаусс вернуться за свой стол, как я сунул вожделенную монету в карман, а на пороге лавки послышались шаги.
В лавку вошёл первый за день посетитель. Он был высок, одет в серое пальто с двумя медными пуговицами на каждом обшлаге. Из под картуза выбивались русые кудри. Его широкий нос и слишком тонкая верхняя губа, сужающаяся ещё сильнее, когда он улыбался, внушали мне сомнение в уме этого посетителя. Хоть я и видел его во время прошлых визитов, хоть слышал его грамотную чётко поставленную речь, но до сих пор мне думалось, что лицо это не подходит его хозяину.
– Добрый день, герр Клаусс. В чётко назначенное вами время прибыл для завершения нашей сделки.
– Рад вас видеть, герр Данциг. А я как раз занимался изучением вашего товара…
-Правда? – удивился Данциг. – Неужто, у вас столько работы, что за неделю совсем не было времени. Рад, что ваше дело процветает.
Лицо его, тем не менее, не выражало никакой радости, лишь вымученная улыбка снова заставила губу сузиться.
– Не то, чтобы… – голос Клауса поник. – Впрочем, перейдём к делу. Шесть монет из набора оказались идеальными образцами, я в восторге. Но седьмая… Вот на этом участке ребра длинной в одну шестую… рифление имеет нестандартный наклон.
– Боже мой! – воскликнул Данциг. – Нужно быть настоящим специалистом, чтобы углядеть такую мелочь. Я никогда не замечал! Хотя целый час разглядывал эти монеты, прежде чем принести вам… Они показались мне произведением искусства! Жаль, что у меня нет той тяги к собирательству, как у покойного дяди. Чувствую, что в ваших руках они принесут больше пользы. Так что с этим рифлением? Оно обесценит монету?
– Нет, совсем нет, это почти не заметно… Марк, принеси остальные экземпляры из набора.
Я подошёл к Клауссу, забрал у него цепочку с ключом от сейфа, который тот привычно носил на шее, и двинулся вглубь лавки. Когда-то я ощутил гордость из-за того, что Клаусс стал доверять мне ключи от монетного сейфа, где хранились самые дорогие экземпляры. Сейчас же мне было всё равно. Я уже не чувствовал никакой связи с этой лавкой, и её привилегии были мне ни к чему.
Сжимая в кармане монету, я подошёл к сейфу, вставил ключ и повернул его трижды. Коснувшись холодного металла отворившейся дверцы, я вновь обомлел.
Клаусс в два раза переплатил за этот сейф. Он был собран из некачественного материала, а работы заняли на несколько недель меньше, чем требовал изготовитель. Мало того, сейф содержал в себе опаснейший дефект. Стоило поддеть его каким-нибудь рычагом, наклонить его чуть набок и левая стенка, не имеющая надлежащего крепления, легко выскочила бы, открыв доступ к содержимому.
Я знал это. Я только что узнал это, коснувшись рукой дверцы. Всё это ясно и чётко пронеслось в голове, также как при первом касании монеты с отверстием. По спине пробежал холодок. Неужели от долгого нахождения в замкнутом пространстве лавки и общения с этим нудным стариком, я сошёл с ума? Нет, не верится.
Голоса посетителя и хозяина лавки стихли. Чёрт! Они же ждут меня. Я должен взять нужные монеты и принести им. Пробежав взглядом по полочкам сейфа, я обнаружил искомую подставку с шестью металлическими кругляшами. Я схватил её и уже почти развернулся к дверям, как вновь осознал очевидную правду. Я представил, как Данциг стоит в слабо освещённом подвальном помещении и выговаривает сидящему перед ним человеку.
– Быстрей, растяпа. У тебя день, чтобы нанести рифления на гурт. Послезавтра я уже должен отправляться в турне по монетным лавкам.
– Будь ты проклят, Данциг, зачем я вообще в это ввязался… - человек на стуле склонился к тискам, в которые была зажата монета и начал ритмично водить по ней инструментом. За его спиной в дальнем углу комнаты стоял монетный пресс.
– Затем, что любишь делать деньги из воздуха, – сказал Данциг. – К утру чтоб было закончено, мне ещё предстоит состарить металл в кислоте, чтобы он выглядел на свой мнимый возраст.
Данциг ушёл из подвала, его собеседник сделал пару движений, затем рука с инструментом соскользнула.
– Чёрт! – воскликнул он. – Косой надрез… придётся теперь целый сектор сделать косым, чтобы он не выделялся. Будь проклят этот Данциг. Вечно говорит под руку…
Я очнулся от погружения в собственные мысли.
– Марк! Где ты там? – донёсся возглас Клаусса.
Ещё одно воспоминание. Такое же реальное, как при первом касании монеты, такое же, как мысль о переплате Клаусса за сейф. Что со мной происходит? Рука в кармане до сих пор сжимала дырявую монету, нагревшуюся от тепла кожи.
Это фальшивка. Данциг поделал их. Должен ли я сказать Клауссу? Как я это объясню? Я вернулся к прилавку и отдал коробку.
– Вот, посмотрите сюда… – Клаусс начал раскладывать монеты на прилавке, но Данциг уставился на меня.
– Эй, парнишка. Что пялишься? Сейчас дырку прожжёшь.
Я опустил глаза, бледнея. Действительно, видимо я с такой злобой смотрел на него. Да и всё из-за чего? Из-за бредовой идеи, возникшей в моей голове. Я просто выдумал всё это, у меня нет никаких доказательств.
Пока Клаусс расплачивался с Данцигом я просто стоял за прилавком, уставившись себе под ноги. Как мне это остановить? Как доказать, что он мошенник? Звякнул механизм кассы, затем послышался шелест купюр. Клаусс отсчитал большую сумму и расплатился с Данцигом. Я впервые за долгое время поднял глаза и посмотрел на неприятное лицо покупателя.
Он улыбался своей неприятной улыбкой, затем посмотрел на наручные часы и проговорил:
– Время летит, столько дел ещё нужно сделать! Приятно с вами торговать!
Данциг протянул руку Клауссу, после короткого рукопожатия Данциг задумался на миг, и ещё раз улыбнувшись, протянул руку мне. Я с ненавистью сжал в кармане дырявую монету и неловко ответил на рукопожатие. Настолько неловко, что коснулся пальцем его часов.
В следующий момент я вновь вспомнил то, чего никогда не видел. Данциг стоит в светлой комнате. Внутри жарко, но окна с полупрозрачными шторами плотно закрыты. Данциг смотрит на свои часы, затем на руки, застегивает пуговицу на манжетах. Доносится тонкий плач, приглушенный, будто звучащий издалека. Данциг переводит взгляд с пуговицы на девушку, что лежит рядом на кровати, она изо всех сил пытается вжаться лицом в подушку.
– Всё, что тебе нужно было сделать, дорогая Мари, так это не сопротивляться. – лениво протягивает Данциг. – Расцарапывать мне лицо было не лучшей из твоих идей. Не вздумай разболтать об этом своему папаше или подружкам.
Девушка отрывает голову от подушки и смотрит на Данцига. Она молода, слишком молода для этого. Её лицо искажает ненависть.
Данциг вновь переводит взгляд на рукав. На белую ткань манжеты капает красная капля крови, растекаясь маленькой кляксой.
– Чёрт! – выругался Данциг. Омерзительное запретное удовольствие, смешанное с болью от царапины на щеке, сменяется в нём на злобу.
Хлопает дверь лавки. Я вновь вернулся в реальность. Сквозь окно, рядом с которым стоят весы, видна спина Данцига, уходящего прочь.
– Ты как-то нездорово выглядишь, Марк. Можешь уйти на обед пораньше, если захочешь.
Я обернулся к Клауссу, но не смог выдавить из себя ни звука. Мне казалось, что стоит мне открыть рот, как меня стошнит. Я быстро ушёл в подсобное помещение и несколько минут тёр с мылом ладонь, которой коснулся руки Данцига. Мне хотелось очиститься от этой скверны. Теперь мне уже хотелось бы, чтобы он оказался просто фальшивомонетчиком, но нет, судьба уже не будет так добра.
Вымыв руки, я вновь услышал шум открывающейся двери. Кажется, новый посетитель, нужно поспешить обратно. Когда я вернулся, возле кассы уже стояла девушка среднего роста. На вид ей было далеко за тридцать, и она уже потеряла часть былой красоты, хотя проблески этой привлекательности до сих пор виднелись там и тут. Были они в её гладком лице, почти не тронутом морщинами; лишь несколько складочек скопились в уголках глубоких серых глаз. Волосы её были наскоро собраны в беспорядочный пучок на макушке. Её кожа на запястьях была такой тонкой, что виднелся тёмный узор кровяных сосудов.
– Добрый день, фрау Ройс, – с первого слова в голосе Клаусса слышались извиняющиеся и разочарованные ноты. Женщина тихо поздоровалась и поинтересовалась о результате оценки своего товара.
Клаусс осторожно подбирал слова, стараясь как можно мягче донести свои мысли.
– Простите, фрау Ройс, я не могу купить вашу монету. Так вышло, что она имеет несколько отличий от настоящей. Вот, давайте я вам покажу… Марк, принеси, пожалуйста, образец из ячейки двенадцать.
Я чуть помедлил, наблюдая за тем, как отреагирует фрау Ройс, но она была неподвижна, словно восковая фигура, лишь костяшки её пальцев побелели от того, как сильно она сжала в руках свою сумочку. Мне вновь был выдан ключ, и я уже приближался к сейфу, как задумался, не покину ли я вновь реальность, когда ухвачусь за железную ручку. Но в моей голове уже зрело понимание этого механизма. Монета в моём кармане, несомненно, всё дело в ней. Это она наполняет мою голову этими мысленными потоками, не принадлежащими мне. Я припомнил, что во время предыдущих провалов в чужую память я плотно сжимал в кармане эту монету. Что если сейчас я прерву этот контакт?
Вытащив руку из кармана, я вновь вставил ключ в скважину, затем потянул ручку сейфа. Ничего не произошло, никаких новых мыслей не появилось внутри моей головы. Лишь моё собственное недовольство текущим положением вещей да растущее чувство голода. Найдя нужную ячейку, я достал небольшую коробочку с лежащей в ней монетой. Чтобы до конца убедиться в своём понимании моего нового механизма чудных озарений, я коснулся дырявой монеты в кармане левой рукой, а правой тронул кончиком пальца экземпляр из коробки.
Клаусс был прав, это фальшивка. Сделана в какой-то мастерской в глубине одного из вечно кишащих мошенниками берлинских рынков. Я увидел жирные пальцы пройдохи, срезающего остаток металла, оставшегося после выдавливания на прессе. Несмотря на то, что в мастерской было темно, и свет от фонаря в углу комнаты растворялся по пути до рабочего места, всё же пройдоха работал умело, будто бы сделал до этого не одну сотню монет.
В этот раз мысленная картина не просто исчезла. Всё ещё представляя себе тёмный закуток на рынке, я ощутил металл монеты в своих пальцах, потёр её в руках и картина изменилась. Теперь я видел фрау Ройс, стоящую над колыбелью в дешёвой ночлежке.
Я редко видел маленьких детей, но этот ребёнок не внушал ничего, кроме жалости. Он не кричал и не плакал, лишь медленно и неуверенно водил перед собою ручками, сжимая крошечный кулачок в поисках материнской руки, словно в попытке ухватиться за этот бренный мир. Он ещё не познал ценности жизни, но каждый миг старался крепко ухватиться за неё, чтобы остаться в этом мире ещё хотя бы на неделю. Он был болен. И для лечения матери крайне нужны были деньги, что она собирается выручить, продав старинную монету – давнюю семейную реликвию, полученную от бабушки.
Но этому не суждено случиться. Её реликвия – подделка. Кто подменил этой фальшивкой настоящую? Жадный оценщик, которому принесли монету на оценку? Завистливый родственник, решивший разжиться на горе наивной девушки. Я не знаю, монета не дала ответа.
Я вернулся к прилавку. Клаусс отдал монету фрау Ройс, извиняясь за то, что он не может её приобрести, и вежливо объясняя причину. Он был так учтив, будто сам был виноват в том, что монета фальшивая. Без всяких сверхъестественных сил Клаусс понимал, что перед ним стоит женщина в нужде. Она ушла, напоследок быстро заморгав, будто бы, пытаясь остановить слёзы, скапливающиеся в морщинистых уголках глаз. Нет, она не хотела вызвать жалость в Клауссе, видно, что она уже была на пределе.
Я посмотрел на часы и решил пойти на обед на двадцать минут раньше, раз уж мне выпала такая возможность. Но стоило мне направиться к выходу, как в дверях я столкнулся с офицером Абергом. Я поспешно отступил, впуская плотного рослого Аберга в лавку. Мы с ним хорошо ладили, он часто расспрашивал меня об учёбе, скучая по временам, когда сам проводил лучшие годы своей жизни в университете. Я же расспрашивал его об интересных делах, с которыми Абергу доводилось справляться на службе. Я уже услышал от него с полдюжины захватывающих историй, но прежде чем рассказать какую-либо из них, он всегда замечал, что работа его в основном скучна и связана с заполнением многочисленных бессмысленных документов.
Увидев Аберга, Клаусс попросил меня задержаться ещё на пару минут и передать ему фальшивки, а сам отправился в заднюю комнату лавки.
Я выкладывал монеты на стол, когда Аберг вдруг спросил.
- Марк, что с тобой? Ты сам не свой. Ничего не спрашиваешь, ничего не рассказываешь.
Я передал Абергу поддельные монеты и на несколько секунд замолчал, а потом пожал плечами.
- Мне кажется, что один из покупателей хочет обмануть Клаусса.
- Как же он хочет это сделать? – удивился Аберг.
- Он хочет продать ему фальшивую монету, точнее уже продал.
- Как же он продал её, если ты знаешь, что она фальшивая. Если об этом знаешь ты, то и Клаусс знает. Не может же выйти так, что ты углядел какой-то изъян, который старик не заметил. Хоть он и не молодеет с годами, но хватку держит, - Аберг снисходительно улыбнулся.
- В том-то и дело, что Клаусс не заметил того, что заметил я. И словами это очень сложно объяснить… В его монете есть изъян, который никто кроме меня не увидит.
-Я уверен, что рано или поздно ты станешь разбираться в нумизматике лучше чем Клаусс, но пока, друг, в это верится с трудом. Ты, наверное, указал на какую-то деталь своему учителю, а он её отверг? Что ж, так бывает. Я уверен, что всем свойственно ошибаться. Думаю не раз за жизь ошибался и сам Клаусс. Так почему же тебя беспокоит какая-то монета.
- Дело не только в этом, есть ещё кое что, что сделал этот омерзительный человек. Но я не могу сказать вам, иначе вы подумаете, что я сошёл с ума. Я знаю одно, за торговцем Данцигом, что недавно приехал в город нужно установить слежку.
- Слежку? – Аберг наморщил лоб. – И ты даже не скажешь мне по какой причине? Боюсь, что я не могу сделать этого без каких-либо серьёзных доводов. И если тебе известно что-то о тёмных делах некоего Данцига, которые были бы интересны полиции, то я не понимаю по какой причине тебе бы не рассказать всё полиции.
Я вздохнул, понурив голову.
- Ничего, я так и думал. Спасибо, что выслушали…
Офицер собрал монеты и вышел из лавки, попрощавшись с Клауссом. Правда, вид он имел теперь весьма озабоченный, от всего приятного радушия, которым он лучился десять минут назад, не осталось и следа.
Голова у меня шла кругом, нужно было выйти на воздух. Десять минут спустя я оказался в дешёвой забегаловке, где обедали студенты без лишних денег, вроде меня. Зайдя в небольшой трактир, я сразу приметил своего знакомого Курта.
Сидя в углу зала, он с восхищением смотрел на исходящую паром тарелку супа, стоявшую перед ним на столе. Увидев меня, Курт замахал рукой и подозвал к себе.
Я грохнулся на стул перед ним и уныло повесил голову.
– Что, наш маленький счетовод устал перекладывать монеты? – усмехнулся курт. – Сегодня было особенно тяжело, притащили монету размером с колесо от повозки и ты еле донёс её до лавки?
Курт захохотал и взял было в руки ложку, как вновь отложил её.
-Послушай, вот что я тебе скажу. Ты знаешь, как я привередлив к пище. Это ты, Марк, готов лопать всё, что попало, но только не я. Курт Тенгер никогда не будет есть что попало. Я скорее вылью тарелку повару на голову, чем съем.
Я припоминал все наши обеды в этом заведении и подобных ему в ближайшем районе. Курт действительно вечно жаловался на еду, отмечая те или иные её недостатки, я же охотно лопал всё, что было. У меня просто не было денег, чтобы привередничать. Не скажу, что у Курта их было больше, но всё же. Вот и встретил я его здесь только потому, что он тоже остался работать на лето.
– Нет, я не начну этот пир, пока ты не присоединишься, - тут Курт встал и сбегал до распорядителя, заказав ещё одну плошку супа. Когда он вернулся, мне в голову пришла одна замечательная вещь. – Тебе безусловно понравится, но это не важно, я просто хочу, чтобы ты поел настоящей еды впервые за долгое время.
– Надеюсь твой королевский суп не вырос в цене в десять раз, раз уж он такой вкусный сегодня, - сказал я.
– Ни в коем случае! Да и вообще, буквально вчера я получил свои денежки за последние две недели. Мы, конечно, не счетоводы, работаем в проклятых условиях мясной лавки, постоянной вони, надрываем несчастные спины от тяжести туш и иногда изрезаем обувь вместе с ногами, ступив на острую кость, но это настоящая мужская работа. Мы ненавидим её и получаем гроши, но никогда не опустимся до того, чтобы ловить мух в стерильных монетных лавках. Ибо монеты мы видим только дважды в месяц! – в этот момент Курт со стуком на стол опустил тяжёлый пфеннинг. – расплатишься с распорядителем, когда он подаст суп. Сегодня гуляем за мой счёт.
Я улыбнулся. Безусловно Курт не имел ничего против меня и моей работы, а просто дружески подшучивал. Я сжал в кормане свою монету с отверстием, а другой рукой коснулся его пфеннинга.
Перед глазами замелькали картины будней Курта. Вот он носит тяжёлые телячьи ноги, вот отмывает прилавки от натёкшей крови. Вот вкатывает новые чурки для рубки и разделки туш. Запах в мясной лавке действительно необычный, но Курту он нравится, как и физические нагрузки, от которых он не умирает, как сам рассказывает, а лишь становится сильнее с каждой неделей.
Мне принесли суп, и я расплатился.
-Вот теперь отведаем! – воскликнул Курт и зачерпнул ложкой из своей тарелки.
Поднеся первую ложку ко рту, я забыл отпустить монету в кармане. Это была ошибка. Я насмотрелся на такое, чего лучше бы и не видеть. И на то, как повар умудряется начать готовку, не помыв руки, после того как справит нужду. И на то, в каком виде хранится морковь в подсобном помещении. И на то, как тщательна она чистится и моется, прежде чем полетит в кастрюлю.
– Ну разве не чудесно! – воскликнул Курт.
Я изо всех сил попытался изобразить счастье на своем лице, но вышла лишь гримаса.
– Да, островато! – по-своему понял моё выражение Курт. – Но так и должно быть. У этого повара свой секрет.
Я не стал раскрывать ему всех поварских секретов, которые только что выведал и с трудом доел, лишь бы не обидеть друга.
– Ну так чего ты такой кислый сегодня? – спросил Курт, развалившись на стуле, когда его тарелка опустела. – Вижу по твоему лицу.
– Не могу найти одного человека, мне нужно выяснить где он живёт. Торговец Данциг, что прибыл к нам в город недавно. Може ты его видел? Ходит в пальто с медными пуговицами. Широкий нос, русые волосы…
– И верхняя губа такая, будто бы её и нет совсем, - продолжил Курт.
– Ты видел его? – воскликнул я.
–Не кричи ты! – успокоил меня курт. – Вон он. Сидит в другом конце зала.
Я медленно обернулся как раз в тот момент, чтобы заметить, как Данциг расплачивается с распорядителем и выходит из трактира.
– Я должен выследить его! – сказал я, вставая со стула. – Спасибо за обед, не иди за мной следом.
– Даже не подумаю! – сказал Курт. – Беготня после обеда сложна. Ты лучше заходи сюда завтра в обед, расскажешь о своих приключениях. Странный ты какой-то.
Последнюю фразу Курта я уже не слышал, следуя за Данцигом по улице. Он неторопливо шёл, изредка опираясь на трость, явно ненужную ему, направляясь в сторону недорогой гостиницы рядом с местным банком. Точно, стоило бы проверить это место, даже если бы я его не увидел.
Я встал на другой стороне улицы, наблюдая за Данцигом через широкое окно. Он вошёл в фойе и перекинулся парой слов с портье, а затем вышел и пошёл по улице дальше. Чёрт. Мне никак не узнать, в каком номере он живёт. Было бы странно спрашивать у портье.
В этот момент я увидел, как портье выбегает на улицу, держа в руках трость Данцига, которую тот позабыл у стойки. Не увидев владельца, портье вернулся и оставил трость в подставке внутри фойе, а затем скрылся в дверях за стойкой.
Идея возникла у меня внезапно. Я быстро вошёл в фойе, сжал монету в кулак, другой рукой взялся за трость. Табличка с номером «сорок два» быстро представилась мне. Я поторопился выхватить ключ с нужным ярлыком со стойки портье, пока тот не вернулся, и через минуту уже открывал нужную дверь на втором этаже.
Что я делаю тут? Нужно найти какие-то улики. Не знаю, даже, как быстро вернётся Данциг. Через час или через четверть часа? Я стал перерывать всё вокруг, открывая шкафы и заглядывая под кровать. В дорожном сундуке была коробка с монетами. Я должен выяснить, где они производятся, если они фальшивые. Я взял первую попавшуюся, надеясь как-то разузнать адрес того места, где находится мастерская фальшивомонетчика.
Видение, явившееся мне никак не помогло, передо мной был какой-то корабль и два господина приличного вида, игравшие в кости за столом из белого резного дерева. Один из них проиграл, отдав другому горсть монет.
Я вернулся в реальный мир, взял другую монету и да! На этот раз удалось. Я вновь видел ту самую мастерскую в подвале с человеком, который до этого делал кривые рифления, теперь же он работал на прессе. Данциг наблюдал за ним, а потом молча вышел. Хоть бы видение не оборвалось, хоть бы… И оно не оборвалось. Я увидел, как Данциг выходит из подвала на светлую улицу, ближайшая табличка на доме гласила «Вайсфельд штрассе, двадцать три», Данциг посмотрел в сторону горизонта и я чётко увидел знаменитый шпиль Дрезденского собора. Да!
– Какого чёрта ты здесь делаешь! – донёсся голос откуда-то издалека, а затем сильный удар тростью вернул меня в реальность. Я упал на пол, перевернув подставку с монетами, дождём посыпавшимися на меня. Данциг набросился сверху и схватил меня за горло мёртвой хваткой. Он душил меня со всей своей силой. И целью его явно было не обездвижить, а лишить жизни. Я уже начал терять сознание, когда Данциг протяжно закричал, отпустив моё горло.
Я жадно вдыхал воздух, пытаясь вернуться к жизни. Открыв глаза, я увидел, что надо мной стоит Аберг и беспокойно вглядывается в моё - уверен очень бледное - лицо.
– Так это твой таинственный преступник? - усмехнулся Данциг.
***
Час спустя мы с Абергом сидели в его кабинете в офисе полиции.
– Что значит, вы не можете его задержать? Сначала вы не могли поставить за ним слежку, теперь не можете посадить его в тюрьму за то, что он пытался меня убить? – возмущался я.
– Ты ворвался в его комнату и рылся в его деньгах. Он просто пытался задержать вора, поди теперь докажи, что он пытался задушить тебя, – пожал плечами Аберг. – Я задержал его на сутки – это всё, что я могу сделать за то, что он переусердствовал с твоей поимкой.
Я недовольно застонал.
– У него там целая куча поддельных денег! – воскликнул я.
– Это ещё надо выяснить, - возразил Аберг. – Но у нас нет никаких оснований конфисковать его монеты.
– А как же мастерская фальшивомонетчика?
– Прямо сейчас наши люди в Дрездене обследуют место по указанному тобой адресу. Если информация подтвердится, то они позвонят. И то, если мы найдём там что-то, то у нас нет никаких доказательств, связывающих эту мастерскую с Данцигом. Я поверил тебе, потому что ты слишком много чего угадал в последнее время.
– Я не угадал, я видел. Я не могу пока это объяснить! Точнее могу, да поверите ли вы?
– Попробуй! – улыбнулся Аберг. – Я тебе доверяю.
– У вас есть какой-то предмет в этой комнате, с которым связано очень яркое воспоминание? – спросил я.
Аберг задумался, оглядываясь, открыл стол, поглядел туда, закрыл. Потом подошёл к шкафу в углу и открыл его, но вернулся ни с чем.
– Есть кое что! – наконец сказал Аберг и достал из кобуры свой пистолет. – Вот с этой штукой связано кое что!
Я взял у него из рук пистолет и проделал старый ритуал с монетой, опасаясь, что увижу какие-нибудь страшные вещи, вроде перестрелок и убийств. Но вместо этого увидел большой зал, драпированный красными гобеленами, множество людей в форме, сидящих на стульях и Аберга, выходящего на сцену, где его награждают какой-то наградой, в добавок к которой шёл этот самый пистолет. Прямо в момент, когда к мундиру Аберга крепили медаль, в зал влетела синица, громко зачирикала, вызвав всеобщий смех, и вылетела вновь.
– Ну, чего же ты так задумался! – спросил Аберг, наклонившись назад, покачиваясь на двух ножках стула. – Расскажи, что ты видишь, сколько людей застрелено из этого оружия, кто они были?
– Я не знаю, – честно ответил я. – Но ту синицу вам действительно хотелось застрелить прямо в зале с красными гобеленами.
Вдруг зазвонил телефон.
Аберг чуть не перевернулся на стуле.
***
Данциг был взят под стражу.
Неделю спустя, я сидел в лавке Клаусса. Подробно рассказывая ему про монету и моё с ней взаимодействие. Как ни странно, он особо не удивлялся. Он слышал легенду о такой монете, хотя никогда в неё не верил.
Клаусс лишь решил проверить, как она работает. Он взял одну из своих старинных монет и дал мне, попросив рассказать, что я увижу.
Я увидел красивую девушку, подарившую эту монету молодому парню, чем-то похожему на Клаусса.
– Так и было. – ответил старик. – Это первая монета в моей коллекции. Подарена мне Беллой, любовью моих давних дней.
Клаусс погрузился в раздумья с улыбкой на лице, кажется я потревожил пласт его давних воспоминаний.
– Вы говорили мне, что я не должен выносить монеты из лавки, – сказал я. – Я ослушался вас. Простите. Эта монета ваша, как и все остальные. – Я положил монету на стол и подтолкнул её пальцем в сторону Клаусса.
– Интересно, зачем в ней отверстие?
– Ну уж вам лучше знать, вы же лучший нумизмат Кёльна… - улыбнулся я.
– А я понятия не имею, - скромно сказал Клаусс, затем снял с шеи цепочку, на которой всегда носил ключ от сейфа. Разомкнул её, и продел в дырку в монете. Сомкнув цепочку с ключём и монетой, он наклонился и надел её мне на шею.
– Я слишком стар для всех этих открытий. А с этой штукой лучшим нумизматом Кёльна можешь быть и ты.
Я покраснел от гордости, чуть не пустив слезу от счастья.
Чтобы не встретиться взглядом с Клауссом, я повертел головой, разглядывая сотни монет, лежащих на витринах магазина. У каждой из них есть своя история. У многих эта история весьма интересна. И я потрачу всю свою жизнь, чтобы узнать как можно больше историй.
Именно так на моём месте поступил бы тот, кто хочет зваться лучшим нумизматом.