Ежевика шумно всасывает длинную волнистую лапшину. Бледная словно червяк, она корчится, извивается, разбрызгивая вокруг мелкие капли супа. Ежевика не обращает на это внимания. Он погружён в книгу. Её белые страницы устилают крохотные жирные капельки. Они быстро расплываются, желтеют, но Ежевика уже переворачивает страницу и подцепляет вилкой новую лапшину. Шип наблюдает с интересом и отвращением. Каждое движение Ежевики раздражает. Эта флегматичная ленца, будто вилке оказана честь, что ей управляют такие холёные пухлые кисти, будто лапша счастлива быть всосанной надменными губами, а книга только лишь и ждёт часа, когда по её буквам плавно заскользит холодный взгляд из-под полуприкрытых век. Шип забывает о своём завтраке. Он каталогизирует недостатки Ежевики. Самое первое, самое главное — овал лица. Настолько правильный, настолько совершенный овал, что мог бы стать отличным чертёжным лекалом. Точно, это даже не овал, это эллипс. Шип подавляет усмешку. Он доволен, что нашёл точную характеристику. Лицо Ежевики — тошнотворно правильный эллипс. Можно даже посчитать его эксцентриситет. Интересно, как преобразится это бетонное выражение лица, если подойти к нему с мерной лентой. Просто подойти и приложить от лба до самого подбородка вдоль крупного носа с горбинкой. И сказать: «это большая ось». А потом измерить малую. Приложить ленту поперёк и так и сказать: «вот твоя малая ось. Сейчас найдём эксцентриситет твоего эллиптического лица. Сиди смирно». Что тогда скажет Ежевика. Ничего он не скажет. Максимум, скользнёт безразличным взглядом. Бледные водянистые глазки лишь на мгновение выпрыгнут из укрытия и снова втянутся в раковину полуприкрытых век. Мерзкие веки. Они придают Ежевике безразличный вид, как будто он устал смотреть на мир. Вот он переворачивает страницу, но она не поддаётся и падает обратно. Так происходит три раза. Шип радуется, что книжка бесится. Ежевика оставляет вилку в тарелке, прижимает непокорную страницу левой рукой, а правой методично приглаживает её по корешку. Раз, два, три, четыре… ну всё, хватит, это невозможно терпеть. Шип нарочито громко бросает ложку на стол. Страница сдаётся, и Ежевика продолжает всасывать лапшу и читать. Шип чувствует нарастающую обиду. Да, Ежевика нарочно так делает. Специально, чтобы разозлить, чтобы показать, где чьё место. Он же даже не читает. Так не читают. Он снисходит до чтения, чуть склонился над столом и великодушно оказывает книжке толику своего священного внимания. Нацепил бакенбарды, лицеист. Умытый, причёсанный, пригвоздился к страницам. Он это умышленно, ждёт, когда Шип взорвётся. Но Шип догадался. Шип деланно ухмыляется, давая понять, что план раскрыт. Он берёт ложку и старается сосредоточиться на супе. Нужно смотреть в суп, слишком много внимания эллипсу с бакенбардами. Для верности, Шип прикрывает глаза рукой. Да, хорошее решение. Так намного легче, можно спокойно завтракать. Ежевика всасывает лапшины одну за другой через замечательно точные промежутки времени. Два хлюпанья, чуть слышное причмокивание, переворот, два хлюпанья, чуть слышное причмокивание, переворот, два хлюпанья… Шип вскакивает из-за стола и, громко топая, удаляется в командную каюту.
«Пусть он там хоть до обеда завтракает, — думает Шип, — а я буду готовить выход. Один я и думаю о выходах. Вся миссия только на мне и лежит, как бы он ни воображал. Сидеть тут легко. А попробовал бы выйти на поверхность. Там-то весь характер и проявляется, посмотрел бы я. Да-да, пусть читает. Читай, читай».
Шип подходит к расчерченному от руки календарику над наклонной приборной панелью и аккуратно закрашивает чёрным квадратик с цифрой семь.
«Читай, мне-то шесть дней осталось. Потом посмотрим, как ты будешь выходы готовить. Специально спрячу здесь камеру и буду подключаться к ней, чтобы смотреть, как твой надменный эллипс трясётся от страха. Точно, ты будешь дрожать от страха за свои нежные ручки и лощёную головку. И никакие книжечки тебе не помогут».
Он включает большой монитор, вделанный прямо в панель и садится за клавиатуру. Сухое щёлканье клавиш разгоняет угрюмую тишину цилиндрической каюты. Команды сыплются одна за другой, тут и там вспыхивают небольшие экраны с графиками и столбцами чисел.
«Самому всё придётся. Я уже буду лететь домой, и вот тогда-то ты и вспомнишь про меня. Будешь ныть: “лучше бы я Шипа слушал, лучше бы вместо своих книжек у него учился”. А я уже тю-тю. Сам разбирайся».
На главном экране высвечивается карта. Шип берёт серебристый стилус и, низко склонившись, начинает кропотливо вычерчивать маршрут. Временами он поднимает голову к экранчикам, вдумчиво анализирует их содержимое, а затем вносит исправления. Ему нравится эта работа. Стараться предугадать как можно больше опасностей, чтобы потом было легче. Иногда даже получается весь выход провести на автопилоте.
Через три часа маршрут готов. Шип глубоко вздыхает и потягивается, окидывает взглядом каюту. Он знает её досконально, все отполированные бесчисленными нажатиями кнопки и тумблеры, каждый закоулок приборной панели. Он закрывает глаза и мысленно проникает за стены, видит распределительные щитки, предохранители, туго переплетённые магистрали проводов и скользит по ним дальше, вверх и через потолок по коридору в центральный корпус. Там могучее электрическое русло разделяется на притоки, обегающие зону отдыха, жилые каюты, шлюз и снова соединяющиеся в коридоре, ведущем на склад и к генератору. Шип улыбается — он знает не только командную каюту, он знает всю базу. Шесть дней, через шесть дней ему только и останется вот так мысленно путешествовать по ней. Нет, не нужно грустить. Да, он любит базу, иначе бы и не продержался здесь столько. Пришлось полюбить. Это была долгая притирка, с взаимными упрёками и оскорблениями, а иногда и драками. Но постепенно он стал замечать её скрытую красоту. Ночью, при тусклом оранжевом свете резервных ламп база расцветала. Смутным гудением она рассказывала какую-то историю, таинственную и фантастическую, а он осторожно ступал по её шершавому карбоновому полу и пытался вникнуть в смысл. Обманчивое на первых порах понимание оборачивалось временной разлукой, обидой друг на друга. И всё же, в ту первую бессонную ночь зародилась искра любви, которая уже не могла погаснуть. Он оттаивал, а база снова начинала шептать. Он понял, что тут нужны терпение и ласка. База пыталась стать на дыбы, взбрыкнуть, но он научился успокаивать её. Сначала грубоватым языком электросварки и паяльника, потом более нежным языком тумблеров и кнопок. Да, со временем они полюбили друг друга, теперь они общаются лишь на утончённой поэзии компьютерных команд. Но через шесть дней. Шип открывает глаза.
«Я люблю тебя, но мой дом не здесь».
Он смотрит на время, скоро обед. «Не сейчас, Ежевика, не сейчас», — улыбается Шип. Он включает общее оповещение.
— Позывной «Ежевика», срочный вызов КП. Позывной «Ежевика», срочный вызов КП, — разносится по базе приятный женский голос.
Шип рад, что оторвал Ежевику от чтения, или что он там делал. Хоть бы раз увидеть раздражение на его бесстрастном как булыжник лице. Ничего, за шесть дней он его доведёт. Будет нарочно выходить и возвращаться в самое неудобное время, давать всякие мелкие бесполезные поручения, устраивать на ночную вахту.
Переборка открывается неспешно, легко шурша.
«Он даже войти нормально не может», — с раздражением думает Шип.
Ежевика садится рядом, притирается и елозит, устраиваясь удобней. Мягко кладёт руки на клавиатуру и неслышно набирает несколько команд. Шип делает вид, что изучает какой-то особо интересный график, но искоса наблюдает, как Ежевика проверяет маршрут.
«Как будто ты что-то в этом понимаешь, только притворяешься».
— Позывной «Шип», подтвердите маршрут.
Приятный голос. Голос базы.
— Позывной «Шип», маршрут подтверждаю.
— Позывной «Ежевика», подтвердите корректность.
— Позывной «Ежевика», корректность подтверждаю.
Шип фыркает и небрежно спрыгивает с кресла. Резко, как и полагается, отодвигает переборку и размашистым шагом направляется к шлюзу. Он не оборачивается, знает, что Ежевика неотступно следует за ним своей нелепой походкой на полусогнутых ногах. Шип с лязгом переключает задвижку и толкает тяжёлую круглую дверь. Они входят в гараж, «муравейник», как называет его Шип. На низком потолке зажигаются яркие лампы и острым светом вырезают контуры двух масляно-чёрных муравьёв. Шип подбегает к тому, что обращён головой к шлюзу, и хлопает его по брюшку. Вынимает из шкафа скафандр, неторопливо одевается. Ежевика помогает застегнуться и подтянуть ремни. По приставной лестнице Шип взбирается в голову муравья и запускает его. Мягкое обволакивающее гудение наполняет кабину, пульт управления расцвечивается синим, красным, желтым, превращаясь в причудливый цветочный луг.
— Позывной «Шип», к выходу готов.
Ежевика молча набирает серию кодов на двери шлюза. Она открывается, и Шип направляет муравья в отсек. Три минуты охлаждающего душа, глухое шипение разгерметизации. Открывается дверь в длинный узкий коридор. Муравей неслышно скользит по нему. Коридор забирает резко вверх, но муравей поднимается с такой же лёгкостью. Он останавливается перед люком, терпеливо ждёт, пока тот не отъедет в сторону, и выбирается на поверхность.
Планета встречает чужеземцев застывшим в почти абсолютном холоде фейерверком. Мириады крошечных кристалликов-тетраэдров недвижно парят в воздухе, медленно поворачиваясь сверкающими всеми цветами спектра гранями. Кажется, что это галактический рукав разлился вокруг, и теперь воочию показывает свои таинственные звёздные сокровища. Тёмный грунт припорошен алмазной крошкой, мягко сияющей в тусклом голубом свете далёкого солнца. Оно неподвижно застыло над горизонтом, навеки прочертив глубокие борозды мрака от острых валунов.
Шип включает подбрюшные фары, налаживает оптическую связь. Из мезонотума высоко вверх воспаряет на магнитной подушке большая многоугольная призма. В неё ударяет едва видимый лазерный луч, преломляется и попадает в приёмник базы. Муравей прихотливыми зигзагами начинает движение по курсу.
Он спускается по пологому откосу к гелиевому озеру. Шип внимательно следит за показаниями датчиков, готовый в любой момент перехватить управление. Планета обманчиво неподвижна обычному глазу. Она хаотично пронизана мощнейшими ЭМИ-протуберанцами, медленно бесцельно блуждающими по нескольку дней, опадающими здесь и вдруг возникающими там. Их появлению предшествует необычайное зрелище — кристаллики начинают подрагивать, всё сильнее и сильнее, пока неожиданно не смешиваются в хаосе чудовищного электромагнитного всплеска. Через несколько секунд они вытягиваются вдоль силовых линий жемчужными нитями, переплетёнными немыслимым образом в тугие узлы и, плавно колышась, начинают слепо бродить, распадаясь так же внезапно, как и возникнув.
Муравей оставляет позади идеально гладкую поверхность озера и направляется к высокому плато. Он долго движется вдоль тёмной отвесной стены, пока та не обрывается, открывая проход в ущелье. Хотя до него не больше ста метров, приходится делать большой крюк, обходя коварный протуберанец.
Оказавшись в ущелье, муравей останавливается. Впереди расстилается кристаллический хаос. Голубовато-зелёные аквамарины, спутанным лесом возвышающиеся под десять метров, надломленные и треснутые огромные кубы свинцово-серых галенитов и сине-фиолетовых лазуритов, кварцы, молочно-белые доломиты, розовые и жёлтые кальциты, глыбы сапфиров и алмазов создают царство холодной отстранённой красоты. Шип включает мощный прожектор. Его луч словно взрывает вечный покой этого места, ослепительный многоцветный хор сияет так пронзительно, что становится почти слышимым перезвоном колоколов и колокольчиков всех размеров, бесчисленное количество раз упруго перескакивающим с грани на грань. Шип не в силах долго выдерживать этот потусторонний сияющий гимн, восторг неистово колотит сердце, и он выключает прожектор. Отдышавшись, ест пищевую пасту и запивает водой. Берёт управление на себя и направляет послушное насекомое в гущу овеществлённой геометрической абстракции.
Здесь работать гораздо легче, чем в окрестности базы. Там приходится всё время следить за приближением ЭМИ-протуберанца, а здесь, по неясной причине, их нет. По крайней мере, Шип ещё не встретил ни одного. Он ищет образцы кристаллов для дальнейшего подробного изучения. Осторожно бродит среди мерцающих дебрей, внимательно осматривая каждый метр поверхности. Захватывает понравившийся минерал щупом, а если тот слишком большой, аккуратно откалывает кусок, и проводит первичный анализ. Интересные образцы отправляются в брюшко. Шип исследует ущелье поэтапно, терпеливо продвигаясь всё дальше и дальше.
Звучит таймер. Прошло шесть часов, нужно возвращаться. Муравей осторожно ползёт к выходу. Поджидавший там протуберанец уже сместился к озеру, как верно просчитал Шип. Он переключается на автоматический режим. Самая трудная часть, нельзя предвкушать скорое возвращение и отдых — можно зазеваться, отвлечься и угодить в гибельную для муравья электромагнитную бурю. Шип не смотрит на медленно приближающуюся оптическую антенну базы, не смотрит на тугой бледно-зелёный луч, связывающий два крохотных мирка, пригодных для жизни человека. Он сосредоточен лишь на показаниях приборов и ровных рядах сонно вертящихся тетраэдров. За полкилометра до базы Шип берёт муравья под свой контроль — два протуберанца слишком сблизились, и опасная зона расширилась, — и кружным путём добирается до входа. Люк впускает их в приветливое горло коридора, уютно освещаемого жёлтыми полукольцами светодиодов. Муравей три минуты отогревается в шлюзе после абсолютного холода поверхности, яростно свистит накачиваемый воздух.
Шип облегчённо выдыхает. Ещё один успешный выход.
Но дверь шлюза не открывается.
— Позывной «Шип» прибыл. Позывной «Шип» прибыл, прошу открыть шлюз.
Кабина муравья нежно гудит, перемигиваются светодиоды.
«Это Ежевика. Он меня уже ни во что не ставит. Думает, что может просто так нарушать инструкции, и ему ничего не будет. Спихивает всё на меня, потому что через шесть дней я лечу домой. Я лечу домой, а он остаётся. Да, он злится, подставляет меня. Конечно, знает, что через шесть дней придётся всё делать самому. Придётся прокладывать маршрут, забираться в комбинезон, водить муравья, ползать среди этого ледяного блеска и опасаться протуберанцев, систематизировать находки, вести наблюдения. Да-да, не будет времени на книги и лапшу. Придётся поработать, а холёные ручки этого не хотят. Холёные ручки хотят, чтобы Шип был добрым домовым и делал всё для комфорта холёных ручек. Тебе всё равно скоро домой, думает Его Преосвященство Эллипс. Поработай напоследок, решает Его Преосвященство Эллипс. Да-да, мой бледненький аристократик, слушаю и повинуюсь».
Шипа душит злость.
— Позывной «Шип», иду на нарушение инструкций четыре а, четыре б.
Он открывает аварийный выход под ногами. Тяжело и неуклюже спускается по узкому трапу. Долго возится с ручным вводом команд на двери шлюза. Входит в гараж, осматривается. И правда, Ежевики нигде нет. Шип с трудом освобождается от скафандра и возвращается к муравью.
«Из-за него я нарушил инструкции. Первый раз в жизни, да, он подставил меня. Он всё просчитал и подставил».
Шип заводит муравья в гараж. Вынимает из брюшка ящик с образцами, взваливает его на плечо и, минуя коридор и зону отдыха, идёт в личную каюту. Ставит ящик на стол и слышит, что открылась соседняя дверь. Бросается к выходу.
— Стой.
Ежевика замирает у порога. Медленно оборачивается и смотрит безразличным взглядом.
— Тебя не было у шлюза. Ты нарушил инструкции.
— Да. Ты тоже, — вяло пожимает плечами Ежевика и с книгами под мышкой растворяется в тёмной глубине своей каюты, тут же запирая дверь.
«Вот ты как. Вот ты значит как».
Шип заходит к себе, бросается на диван.
«Что он там делает».
Шип старается прислушаться, но кроме дыхания базы ничего не слышит. Он припадает к стене со стаканом. Только шум крови в ушах.
«Он там что-то замышляет. Вдруг он хочет помешать мне улететь», — обжигает его догадка.
Охваченный волнением, Шип беспокойно мечется между столом и дверью.
«Нужно срочно что-то делать. Да, срочно. Ежевика хочет оставить меня здесь навсегда. Он хочет подставить меня и улететь через шесть дней. Да-да, я понял. Нужно узнать, что он замыслил. Нужно самому подставить его».
Шип бежит в командную каюту.
«Я выманю его. Что он там скрывает. Надо придумать, придумать как. Ага».
Он лихорадочно набирает команды. Язык любви столь глубок, что может как исцелять, так и ранить.
— Сбой топливной системы склада. Повреждение щитков зоны отдыха. Сбой топливной системы склада. Повреждение щитков зоны отдыха, — тревожно произносит обманутая возлюбленная.
«Прости, прости меня. Но это очень важно».
— Позывной «Ежевика», устранить проблему на складе. Позывной «Шип», устранить повреждение щитков, — произносит Шип по общей связи и бежит в зону отдыха. Он прячется за карликовой пальмой, ждёт. Из каюты показывается Ежевика и неторопливо направляется к складу.
— Вернись, ты забыл ремонтный набор, — зло шепчет про себя Шип.
Ежевика будто слышит это, но поворачивает не в каюту, а прямо на пальму.
«Неужели он заметил».
Шип отчаянно пытается сообразить, что делать. Ежевика застаёт его сидящим на корточках и судорожно вцепившимся в края бурого горшка с пальмой.
— Я вспомнил, что одалживал тебе свой набор, — невозмутимо произносит Ежевика. Его холодный взгляд устремлён куда-то внутрь. — А ты так и не вернул его.
Шип тяжело поднимается. Он смотрит прямо в глаза, стараясь подцепить взгляд Ежевики из-под прикрытых век и вытащить наружу эту бледную глубоководную рыбу.
— Что-то не помню. С чего бы мне просить твой набор, — хрипло от внезапной сухости во рту отвечает Шип.
— Ты повредил свой и положил в синтезатор на восстановление.
— Тогда я должен помнить это.
— Какая разница. Верни мне мой набор.
— Ты врёшь. Я ничего у тебя не просил.
— Сходи в каюту.
Шип пытается уловить хоть один признак волнения на бесстрастном лице Ежевики, какое-нибудь нервное подрагивание, покраснение, но остаётся ни с чем.
«Что он задумал. Я ничего не одалживал, это бред. Ложь».
Он идёт в свою каюту, с трудом подавляя желание обернутся. В животе крутит. Открывает дверь, бросает взгляд на стену. И точно, это набор Ежевики. Шип рассматривает его, снова и снова перечитывая серебристую бирку.
«Как так. Не может быть. Нет, нет, нет, ту что-то не то. Это какая-то задумка, он что-то замышляет. Он точно придумал какой-то план. Сначала не встречает у шлюза, теперь это. Я не мог забыть, что набор повредился. Стоп, он сказал “ты повредил свой”. Не “твой повредился”, а “ты повредил”. Да-да-да, он на что-то намекает. Тут что-то есть».
Шип снимает ремонтный набор со стены. Возвращается к застывшему у пальмы Ежевике. Вихрь неясных мыслей носится в голове. Он молча протягивает чемоданчик. Ежевика отрицательно кивает.
— Лучше тогда уже устрани свою неисправность. Щитки.
Жар гнева разливается по щекам Шипа. «Кто ты такой, чтоб указывать мне, что делать».
— Повреждение на складе серьёзнее и требует первой очерёдности.
— Повреждения одинаковы и не очень серьёзны, — возражает Ежевика.
— И как же ты определил.
— По-моему это очевидно. Система распределила обязанности и, самое главное, не горят аварийные огни.
«Я забыл аварийные огни».
— Ну раз всё так неважно и не требует спешки, вот и иди на склад.
— Разумнее начать со щитков. Ты уже здесь, а ремонтный набор в твоих руках.
«Разумнее — на что он намекает. У меня разума на двоих. Он точно что-то прячет в своей каюте. Вон как извивается. Как та лапша. Да, точно, он и есть скользкая холодная лапша».
Не в силах возразить, Шип нехотя идёт к щиткам. Снимает серые панели и приступает к работе. Нужно перепаять контакты и заменить предохранители. Время течёт невыносимо медленно. Закончив, Шип торопливо ставит щитки на место и возвращается к пальме.
— Быстро, — отвечает Ежевика на протянутый чемоданчик.
— Повреждения не очень серьёзны, — с едва заметной язвинкой произносит Шип.
Ежевика забирает набор и идёт на склад. «Да скорее же ты», — взглядом в спину пытается подтолкнуть его Шип, пока тот не исчезает в коридоре. Шип немного выжидает и бросается к двери. Заперта. «Ну конечно, закрыл. Ты что-то прячешь там, что-то задумал». Он бежит в командную каюту. Не усаживаясь в кресло, торопливо набирает команды. «Сейчас, сейчас, я только посмотрю». Он решает не взламывать дверь, а лишь узнать её код. Действовать нужно осторожно, чтобы Ежевика никак не узнал. Это сложнее, чем применить грубую силу. Шип с головой уходит в интимный разговор и не слышит, как открывается переборка.
— Готово, — раздаётся флегматичный голос за спиной. Шип судорожно вздрагивает, сердце трепещется под горлом.
— Повреждения не очень серьёзны. Как я и говорил.
Ежевика садится за своё место и приступает к заполнению протокола. Шип едва успевает скрыть следы недавней деятельности и тоже открывает протокол о ремонтных работах. Он тянет время, тщательно вчитываясь в наизусть знакомые пункты и излишне подробно описывая каждое действие. Ежевика заканчивает первым и уходит.
— Ужин, — бросает он.
— Да-да, я сейчас.
Поминутно оглядываясь и прислушиваясь, Шип восстанавливает прерванную работу.
«Ну ничего, скоро мы узнаем, что там у тебя за дверью», — улыбается он при виде кода.
Ужин проходит как обычно, как и обеды и завтраки — в полной тишине. База переключилась на приглушённый тёплый свет. Ежевика ест зелёный салат с хрустящей запечённой рыбой и читает. Шип ощущает сильную усталость. Он не находит в себе сил жевать и довольствуется пищевой пастой. «Выманю его завтра, после завтрака. Пусть проведёт инспекцию муравьёв». Убрав со стола, он уходит в каюту и без сил валится на кровать. «Сейчас. Пять. Десять, десять минут отдохну. И разберу находки. Надо разобрать находки. Десять минут». Он проваливается в беспокойный сон.
Пульсация разноцветных вспышек давит на глаза. Он бредёт по ущелью, в одном скафандре. Внимание привлекает большой молочно-белый кристалл, внутри него что-то темнеет. Он идёт к нему, оступаясь и чувствуя острые грани минералов сквозь ботинки. Это дверь. Он тянет её и оказывается в командной каюте. Смотрит на календарик. О, нет, всё закрашено чёрным. Горло сжимает тревога. Он же должен улетать. Домой, его ждёт дом. Он бросается наружу. Нужен муравей, но его нигде нет. Только бы успеть. Он торопится, старается бежать, но оскальзывается и падает. Острые кристаллы разрывают костюм. Он сбрасывает его. Очень холодно. Не улетайте без меня, пожалуйста. Пожалуйста, подождите, я сейчас. Ногами передвигать всё труднее и труднее. Он смотрит вниз и видит, что ступни превратились в рубины и кристаллическая болезнь ползёт вверх. Сердце неистово колотится. Нет-нет, это из-за холода, сейчас всё пройдёт. Он не может сдвинуться. Пожалуйста, подождите, умоляю. Я здесь, я должен лететь домой. Я хочу домой. Нутро охватывает чудовищный острый холод. Он понимает, что превратился в кристалл и сейчас умрёт. Вот-вот умрёт.
Шип с приглушённым стоном открывает глаза. Он дрожит от холода и тревоги. Подъём только через три часа, но он спешит в командную каюту. Облегчённо вздыхает и понемногу успокаивается — календарик в порядке. Закрашивает один квадратик. Уже осталось пять дней, всего пять дней. Скорее бы.
Он возвращается в каюту и решает немного разобрать вчерашние находки. Составляет первичное описание, заполняет таблицы, возится со спектроскопом.
Завтрак проходит в нетерпеливом ожидании, когда же Ежевика осилит пюре. Тот набирает полную ложку и одними губами снимает верхний слой, отводит её в сторону, словно отсылает надоедливого лакея, задумчиво скользит по страницам книги, вспоминает про пюре и всё повторяется сначала, пока ложка не опустеет. Шип старается отвлечься, не смотреть, но в голову сами собой лезут различные картины. Как он подходит и размазывает пюре по этому самодовольному лицу, как засовывает проклятую ложку ему в глотку — теперь-то ты наешься, как бьет книжкой по щекам и хохочет.
Едва пюре, наконец, заканчивается, Шип подходит к столику Ежевики. Он закрывает книгу и прячет её под мышку.
— Сейчас нужно провести инспекцию муравьёв, — не глядя на него произносит Шип.
— Я уже проверил вчера второго и загрузил отчёт.
— Тогда проверь первого. Кажется, я слишком сильно ударился брюшком, когда ползал по скалам.
Ежевика молча встаёт и направляется в «муравейник». Шип провожает его взглядом, пока тот не удаляется. Оставшись один и выждав пару минут, Шип идёт к каюте Ежевики и набирает код. Открывает дверь и, на всякий случай оглянувшись, входит.
Полумрак, в нос ударяет резкий запах химии. Шип с изумлением смотрит на хаос — на полу и кровати разбросано множество исписанных листов, в таком же беспорядке к стенам приклеены начерченные от руки графики и таблицы. Стол сплошь заставлен колбами и пробирками всех размеров. Они наполнены бесцветными жидкостями и соединены множеством спутавшихся пластиковых трубок. В центре стола что-то темнеет. Шип осторожно подходит ближе. Его удивлению нет предела — это коробка с низкими бортиками, в которой лежат четыре вылепленные из чего-то фигурки размером с ладонь, похожие на человечков. Он бежит в свою каюту, хватает спектроскоп и возвращается назад. Проба показывает, что человечки состоят в основном из органических соединений: белков, нуклеиновых кислот.
«Обманщик. Лживый мерзкий обманщик, вот что ты задумал. Ты хочешь сделать из моих реактивов гомункулюсов. Вот, оказывается, как. Через пять дней я улетаю, а ты здесь синтезируешь жизнь. И потом я читаю в новостях про величайшего учёного человечества, который на чужой планете разгадал тайны живого. Вот как ты хочешь отомстить. Показать моё место. Конечно, все забудут о моих выходах, о том, как сложно прокладывать маршрут. Я сразу понял, что ты завидуешь мне. Вот и доказательство. Ты жалкий завистник, не захотел мириться со вторым местом».
Обида и гнев обжигают Шипа. Он порывается повалить стол, разбить все эти склянки, растоптать гомункулюсов, но сдерживается. «Нет-нет, это было бы тебе только на руку. Я не буду ещё раз нарушать протокол. Стоп, протокол». Шип осторожно выглядывает наружу — никого. Бежит в командную каюту и удаляет запись об открытии двери. «Нет, ты ничего не узнаешь. Думал обмануть меня, белоручка. Как бы не так. Ты меня не подставишь, я что-нибудь придумаю. Надо что-нибудь придумать». Невидящими глазами он смотрит на приборную панель и барабанит по ней пальцами. Пытается успокоиться, сосредоточиться, но ливень чувств захлёстывает его с головой. «Наверное он уже далеко продвинулся. Пакостник. Точно, мелкий пакостник. Это всё от зависти. Конечно, он же наружи никогда не бывал. Вот и занялся тут биохимией. Ходит, читает целыми днями. И главное, чтоб я видел, красуется. На каком он этапе. Да вот-вот, точно вот-вот. Он всё спланировал к моему отлёту. Может, он даже хотел в день отлёта показать живых гомункулюсов. Да-да, это на него похоже, он так и задумал. Хочет унизить меня, чтобы я летел домой и понимал, что он великий учёный. А я никто. Будто меня и не было здесь. Может даже базу назовут в честь него». От этой мысли болезненно сжимается сердце. Да, он хочет домой, хочет распрощаться, наконец, с базой. И всё же она дом, пусть второй, но дом. Он практически построил её сам. Получается, весь этот тяжёлый труд пропадёт напрасно — бессонные ночи из-за аварий, бесконечные ремонты, доведение всего до ума.
В каюту бесшумно входит Ежевика.
— Осмотр закончен.
Шип вздрагивает и оборачивается. Они молча смотрят друг на друга. Шип замечает что-то во взгляде Ежевики. Где-то там, в холодной глубине мелькнула искорка, некое любопытство. Ему не по себе от этого. Не хватает ещё, чтобы Ежевика рассматривал его как кролика. Шип тушуется, отводит взгляд.
— На брюшке ни царапины.
— А, ага, — растерянно отвечает он. — Я тут составляю маршрут.
— Экран выключен.
— На что ты намекаешь.
— Ни на что. Я только заметил, что экран выключен.
Шип рассеянно смотрит на панель. До него, наконец, доходит, о чём говорит Ежевика.
— А, я пока так, в голове.
— Тогда правильнее сказать «продумываю». Или «обдумываю».
«Он уже ничего не скрывает. В открытую насмехается надо мной». Шип торопливо включает экран и выводит на него карту поверхности. Он чувствует спиной неподвижный взгляд Ежевики. «Чего он таращится». Шип пытается держаться непринуждённо, даже начинает насвистывать мелодийку, но скоро замолкает. Дрожащей рукой проводит стилусом по экрану и тут же стирает неровную линию. Начинает сначала. Не получается. Взгляд сзади жжёт спину и затылок. Шип старается сосредоточиться на маршруте. «Что он там стоит. Наверное, как-то узнал. Глупости, я удалил логи. Или он заметил следы, как я сдвинул какой-нибудь листок. Да нет, вряд ли. Там такой беспорядок, никто не запомнит. Хотя он мог бы. Да-да, его идеальная эллиптическая голова думает только о себе. Думает про своих гомункулюсов, как бы я не разузнал чего. Он специально всё запомнил. Он знал, что я его раскрою. И специально разложил эти листочки». У Шипа крутит живот. «Надо подумать, что сказать. В его каюте произошла авария. Нет, тогда бы включилось оповещение. Или я сидел тут и сразу его отключил. Точно. Что-нибудь с электропитанием, он в этом не понимает. А логи потом подделаю».
Шип оборачивается, чтобы сказать Ежевике о перегрузке в проводке его каюты, но за спиной никого нет. Он долго смотрит на матовую серую переборку с закруглёнными краями. «Вдруг подслушивает», — мелькает мысль. Он осторожно подходит к переборке и резко распахивает её. Никого. «Убежал к себе. Конечно, торопится, хочет за пять дней успеть. За пять дней. Успеть за пять дней». Воображение Шипа рисует картину — он жмёт руки прибывшей смене, все улыбаются, окружают его, расспрашивают о жизни на базе, но Шип виновато разводит руками, мол, времени нет, спешу домой. Они понимающе кивают, смеются, хлопают по плечу. Он чувствует их почтительное отношение, как они хотят, что бы он остался. И тут выходит Ежевика. Все оборачиваются к нему, их взгляды что-то привлекает, но они пока сами не понимают, что. И тут один, молодой, белобрысый, удивлённо указывает на четыре маленькие фигурки, топающие за Ежевикой. Прибывшие застывают в изумлении. Ежевика подходит ближе, небрежно берёт гомункулюсов на руки, будто это самая обычная вещь на свете. Его тут же забрасывают вопросами, бурлящая горная река интереса и внимания охватывает его с головой. А он делает вид, будто не понимает причину всеобщего восторга и деланно простодушно отвечает на вопросы — да занимался тут кое-чем, вот, получилось кое-что, нет, тут не в таланте дело, главное трудолюбие и усердие.
Шип заносит кулак над экраном. «Это несправедливо». Бессильно опускает руку. «Я не могу улететь просто так. Нужно что-нибудь придумать. Я ему не позволю, нет-нет-нет. Может и правда устроить аварию. Я мог бы сжечь там всё дотла, никто и не узнает. Запрограммирую перегрузку, как раз когда мы будем ужинать. А пожарную систему на время отключу, минут на десять. Но это опасно. И моя каюта тоже может повредиться. Да и вообще — Ежевика-то останется. Его надменная голова так и будет высокомерно восседать на его хилых плечах. Я улечу, а он продолжит и рано или поздно завершит начатое. Нет, это не дело. Нужно по-хитрому. Что, если бы я тоже что-то такое сделал. Какое-то открытие. Ну да, конечно, открытие за пять дней». Шип рассеянно смотрит на карту планеты и бездумно переключает слои — она расчерчивается уровнями высот, магнитными силовыми линиями, распределением температур и другой графической информацией.
Он мысленно переносится на поверхность. Блуждает по призрачно сияющему гелиевому озеру, наблюдает за безмолвным парением кристалликов. Взгляд устремляется на плато, скользит по отвесной стене влево и останавливается у входа в ущелье. Шип желает увидеть его потустороннюю красоту и тут же оказывается там. Даже воспоминание ослепляет, заставляет робеть перед этой загадкой невозможных форм и цветов. Он смотрит вдаль, туда, где неземное сияние поглощает космический мрак. Не может быть, чтобы он ничего не скрывал. Не просто так он затаился там, словно вечный страж, питающийся драгоценными подношениями. «Если мне что и может помочь, то лишь эта тьма».
Шип сбрасывает с себя меланхолическое оцепенение. По рукам растекается знакомый жар — жажда работы. Он перехватывает стилус, резкими и точными движениями настраивает вспомогательные экраны. Надежда там, в глубине ущелья. Слишком долго он топтался у входа. Шип внимательно изучает карту магнитных полей. Ага, этот протуберанец уже на последнем издыхании, час-два — и освободится много места. Можно тогда срезать вот здесь, по краю. Риска никакого. Слишком перестраховываться неразумно, да, именно — неразумно. Любой выход, даже в окрестности базы, опасен. Не настрахуешься. Вон тех двоих сносит к плато. Плохо, там очень удобно ползти. Значит, спуститься к озеру, обойти его с юга и по крутой дуге двинуться к ущелью. Или проложить тропинку между озером и плато. Поверхность там, правда, усеяна валунами и придётся вручную идти, но в чистых километрах, вроде, выйдет меньше. Шип погружается в изучение топографии, тестирует различные варианты. В том числе и такие, которые ещё вчера бы отверг сам безо всякого виртуального моделирования. Но времени нет. И это не сковывает Шипа, а наоборот — раскрепощает. Он чувствует свободу. Ему всегда нравилось планировать, тщательно, с запасными путями и большим запасом надёжности, но только сейчас он чувствует страсть. «Вперёд, вперёд, нечего шарахаться каждой силовой линии. Здесь проскочу, и здесь тоже. Сэкономлю часа два. А их можно потратить на ущелье. Вот так нужно, я бы уже давно всё обследовал». Он строит маршрут с этим новым для себя требованием скорости, и находит такой подход сложнее и увлекательнее старого испытанного метода.
Он не идёт на обед, а только перехватывает пищевой пасты, чтобы ноющий желудок не отвлекал. «В ущелье тоже нечего мяться. Туда, за темноту, там точно что-то есть. Пока я тут вожусь, он уже на пороге великого открытия. Конечно, в каюте светло, тепло и безопасно, я-то всё настроил. Ходи себе с книжками под мышкой и поглядывай вокруг свысока. Нет-нет, я успею. За пять дней успею». Он улыбается, глядя на новый маршрут. «Успею, эллипсоголовому такое и не снилось». Шип включает общее оповещение.
— Позывной «Ежевика», срочный вызов КП.
«Извини, что отрываю от твоих предательских дел».
В каюту, как всегда неслышно, входит Ежевика.
— Нужно подтвердить, — не оборачиваясь роняет Шип.
Ежевика молча усаживается в кресло, раскрывает перед собой маршрут и углубляется в изучение. Мягкий гул каюты наполняется тягостным молчанием. Шип нервно покусывает губу, пытаясь понять, раскрыл ли Ежевика его вторжение. «Делает вид, что проверяет маршрут, а сам что-то замышляет. Наверное догадался. Ничего, если что — я ремонтировал. Надо было ещё логи подделать. Если он захочет…»
— Здесь слишком близко к протуберанцам, — прерывает его размышления Ежевика.
Шип склоняется над картой.
— Нормально, вектор сноса почти перпендикулярен курсу, когда я там окажусь, их уже не будет.
— У вектора сноса маловатый доверительный интервал, чтобы полагаться на него.
— У всей этой планеты маловатый доверительный интервал.
— А здесь ты выбрал идти по сильно пересечённой местности.
— Справлюсь.
— Не сомневаюсь. Но можно обойти на автопилоте по берегу озера.
— Слишком долго.
— Идти полтора часа на ручном управлении будет утомительно.
— Я ходил и больше.
— Нужно экономить внимание мозга. Внимание — это ресурс. И ты хочешь потратить его на бессмысленное ползание по валунам, вместо того, чтобы спокойно пройти у озера.
«Как всполошился. Почувствовал, что я тоже кое-что могу».
— Это не бессмысленное ползание, а экономия времени.
— Для чего.
— Для ущелья.
— Оно там будет ещё тысячу лет.
Шип откидывается на спинку и скрещивает руки на груди, давая понять, что обсуждать нечего. Ежевика задумчиво смотрит на карту.
— Ладно, иди по валунам, если хочешь, но измени здесь, — указывает он путь рядом с двумя протуберанцами.
— Это продуманный, взвешенный и окончательный вариант, — твёрдо возражает Шип. Ежевика едва заметно пожимает плечами. Его пальцы неслышной тенью проносятся над клавиатурой, взывая к голосу базы.
— Позывной «Шип», подтвердите маршрут.
— Позывной «Шип», маршрут подтверждаю.
— Позывной «Ежевика», подтвердите корректность.
— Позывной «Ежевика», в корректности отказываю.
— Пфф, — возмущённо фыркает Шип и в недоумении оборачивается на Ежевику. «Неслыханно. Он просто плюёт в лицо». — Ты не можешь мне отказывать.
— Ты составляешь маршрут, я его проверяю. И я нахожу этот маршрут некорректным.
— Твои проверки — формальность.
— Тогда зачем ты меня вызываешь на них.
— Так положено по протоколу.
— Как будто ты не можешь подделать логи.
«Он знает», — вскакивает в волнении Шип.
— Я не подделываю их.
— А я и не говорю. Я говорю, лишь, что ты можешь.
«Врёт. Он знает. Он как-то понял. Точно, наверное листки всё-таки были по какой-то системе разбросаны. Но откуда он узнал про логи».
— Могу, но не буду, это ты всё время нарушаешь протокол, — гневно сжимает спинку кресла Шип.
— Назови хотя бы один случай, — спокойно отвечает Ежевика.
— Ты не встретил меня вчера.
Ежевика встаёт и непроницаемым взглядом смотрит на Шипа.
— Нет, это ты не дождался. По протоколу, ты должен был связаться со мной по внутренней связи и ждать ответа в течение получаса.
У Шипа пересыхает горло. «Точно». Он смотрит в пол. «Почему я не связался. Нет, этого не может быть. Я бы не нарушил, это он. Он опять подставляет меня. Да, точно, я понял. Он догадался о моём плане, и хочет мне помешать. Он придумал всю эту чушь, будто я забыл связаться. Я знаю протокол наизусть. Я связывался, точно связывался и ждал. Это его не было, он нарушил. Он хочет помешать».
— А ты не связался, — бесстрастно заканчивает Ежевика.
«Врёт, врёт. Хочет обогнать меня. Нужно спешить. Он специально задерживает».
— Неважно, — нервно дёргает плечом Шип. — Подтверди маршрут.
— Если внесёшь рекомендуемые правки.
— Нет, я уже всё объяснил.
— Как знаешь, — бесцветным голосом произносит Ежевика и выходит.
«Негодяй. Подлец. Мерзавец». Шип мечется по каюте в поисках решения. Без согласия Ежевики маршрут не загрузится в муравья, а ходить наверху вслепую самоубийство. «Если только не воспользоваться твоим советом. Да-да, флегматичный овощ, что если я подыграю тебе. Такого ты точно не ожидаешь. Думаешь, что всё видишь насквозь. Как бы не так». Шип бросается в кресло и яростно стучит клавишами, внушая базе, что Ежевика в восторге от маршрута. «Вот так. Это не считается за нарушение. Он специально отказал, догадался о моём плане. Догадывайся, тебе это уже не поможет».
Обманув компьютер, он бросается к переборке, мчится через коридор и осторожно выглядывает в зону отдыха — никого. Сердце гулко отдаёт в виски. Тихим шагом пересекает широкий круглый зал, скрываясь, на всякий случай, за карликовыми деревцами в центре, стремглав несётся в муравейник. Там он торопливо облачается в скафандр, забирается в муравья. Пара минут настройки систем — и насекомое готово к выходу.
Оказавшись за дверью шлюза, Шип немного успокаивается. Теперь Ежевика уже никак не сможет помешать.
Планета мягко блестит и переливается. Если смотреть издали — так же, как и вчера и десять дней назад, вблизи — неповторимо в каждое мгновение. Чёрное тело насекомого, составленное будто из жирно блестящих кусков тьмы, проворно скользит в мерцающей кристаллической дымке, привязанное к оптической вышке базы лазерным лучом. Муравей долго блуждает среди нагромождений серых валунов и обломков скал, выбирается на испещрённую мелкими бороздами равнину и стремится к двум протуберанцам, лениво покачивающим выгнутыми в непостижимые дуги и узлы нитями нанизанных на силовые линии тетраэдров. Он замедляется, крадучись ползёт в рискованной близости, иногда замирая и оглядываясь, готовый в любой момент отпрыгнуть в сторону. Миновав опасный участок, он прытко бежит ко входу в ущелье и с лихвой наверстывает потраченное на осторожности время.
«Вот так и надо было всегда, — думает Шип, испытывая одновременно и досаду за излишнюю медлительность прошлых выходов, и радость за быстроту этого, — теперь дополнительные три часа есть. Километра два спокойно можно пройти, а то и больше».
Шип искусно петляет в лабиринте исполинских кристаллов, влекомый расстилающейся впереди тьмой. Она неохотно отступает перед союзным давлением подбрюшного фонаря и тусклого голубого солнца, помимо воли открывая свои секреты совершенных форм и цветов. Шипа захватывает это зрелище. Он не может насытиться чудом рождения безупречного порядка из бесформенного космического мрака, и упорно продолжает ползти всё дальше и дальше, забыв о времени, о базе, обо всём. Он только чувствует, даже знает, что где-то там его ждёт тайна, что скоро должно открыться нечто поистине великое.
Луч проваливается в бездну. Шип едва успевает остановиться. И так взволнованное сердце заходится в судорожной пульсации. Скафандр отзывается на это и вкалывает успокоительное, но не больше, чем нужно для напряжённого внимания и тонуса мышц. Шип включает прожектор. Яркий луч тут же беспомощно тонет в кромешной глубине. Он смотрит вниз и недоумевает — передние лапки висят в воздухе, но сенсоры показывают, что они на что-то опираются. Шип пытается посветить под собой, но не ловит ни единого блика. Он немного ощупывает лапками по сторонам — действительно, твёрдая поверхность. Решает пройти на целый корпус вперёд, и не дыша делает несколько шагов. Крутит прожектором в стороны, быстро, медленно, желая поймать хоть один отсвет, понять границы этого странного места. Ничего, луча словно не существует. Только исполинский звёздный купол, где-то в невообразимой дали опирающийся на края всепоглощающего океана мрака, да нагромождения кристаллов за спиной напоминают, что он ещё на планете.
Шип осторожно продвигается на два корпуса. «Наверное, это какой-то кристалл. Огромный бесцветный кристалл идеальной оптической проницаемости. Вот оно. Я знал, я так и знал». Он торопливо проглатывает пищевую пасту, пьёт воду и с нетерпением приступает к работе. «Сначала возьму небольшой образец». Выдвигает щуп с острыми жвалами и, ориентируясь по лапкам, ударяет им вниз. «Сколы на кристалле нарушат его прозрачность», — думает он. Но ни осколков, ни даже места удара не видно. «Надо посильнее». Ударяет снова, и снова с тем же результатом. «Да не может быть». Подаёт на щуп наибольшую амплитуду и мощность и бьёт несколько раз, так, что удары сотрясают корпус. «Под углом надо». Щуп слепо тычется в невидимую стену, пробует с этого угла, с другого, но прожектор не высвечивает ни малейшего блика. «Ладно, если сколы и не нарушают прозрачности, то какие-то куски я точно отколол». Шип наугад пытается схватить их, но жвала лишь беспомощно хватают пустоту, словно рот выброшенной на берег рыбы. «А если так». Шип выдвигает сверло и вонзает его в неподатливую тьму. Минута, две, а сенсоры показывают, что оно не продвигается ни на десятую долю миллиметра. «Ну не может же быть. Ладно щуп, но сверло». Шип медленно, тщательно ощупывая перед собой лапками, движется дальше, пытается взять пробу в других местах, но безрезультатно.
Таймер светится жёлтым — пора возвращаться. «Нет-нет, я не могу просто так уйти. Нужно хоть что-то узнать». Шип барабанит пальцами по приборной панели, лихорадочно соображая. «Эх, сейчас бы самый примитивный автоген сюда. Никто не предусмотрел, что может быть что-то твёрже муравьиного сверла. Хотя… Я мог бы разогреть его индукцией. Нужно подумать, как разместить катушку. Но сейчас я всё равно этого не сделаю, только на базе». Шип оглядывается назад, на кристальное ущелье. Оно отстранённо сияет недалеко, в ста метрах. «Ладно, это потом. А пока узнаю хоть что-нибудь».
Из брюшка выдвигаются два острых электрода и прикасаются к бездонной поверхности в метре друг от друга. Шип подаёт на один напряжение и плавно увеличивает его, ожидая, когда второй отреагирует на ток. В глубину уходят уже миллионы вольт, а тот не чувствует ни одного. «Да не может такого быть. Ну не может — сверхтвёрдый, сверхпроницаемый для света и настолько же непроницаемый для электричества кристалл. Если это вообще кристалл. Нет-нет, а если так». Шип выкручивает напряжение на максимум, ждёт десять, тридцать секунд, минуту. Электрод на пределе, больше пропускать он не в состоянии. Второй безмолвствует. Шип отключает ток и в изнеможении откидывается на спинку, будто он своими силами толкал его в электрод. Таймер настойчиво напоминает о возвращении. «Ну тогда, если посмотреть с другой стороны, я узнал, что это сверхтвёрдый, сверхпроницаемый для света и настолько же непроницаемый для электричества материал. Это уже что-то. У меня ещё есть четыре дня. Три точно. За три дня я придумаю, как взять образец». Шип тянется к штурвалу муравья, чтобы развернуться назад.
Слева, в глубине, вспыхивает бледно-жёлтая точка. Шип замечает её краем глаза и резко оборачивается. Точка набухает, наливается золотым и всплывает, сначала медленно, потом быстрее, быстрее, бутон раскрывается, становится кольцом, оно ширится, сияет всё ярче и на огромной скорости врезается в поверхность, расходясь по ней сверкающей волной. Шип ошеломлён. В голове сумятица, неясные обрывки мыслей. Он не успевает привести их в порядок, как возникает новая точка. Она в точности повторяет превращения предыдущей, разбивается о поверхность и золотой волной исчезает в бесконечности. Следом новая точка. Ещё одна. Шип немного приходит в себя, поспешно настраивает приборы.
Неведомая бездна через точные промежутки времени один за другим рождает золотистые цветы, превращая себя в равномерно пульсирующий океан света. В другом месте тоже возникает точка, но бледно-розовая. Она всплывает вместе с золотой, насыщается красным, разбухает, расцветает кольцом, стремится к поверхности, словно желая пробить её, но так же расходится идеальной окружностью. Красный смешивается с жёлтым, волны устремляются в даль, исчезают, и бездна становится темнее предыдущего, пока в её нутре не вспыхивают новые точки. Их становится всё больше и больше, тут и там, синих, зелёных, всех цветов. В одинаковом ритме они всплывают наверх, распускаются. Их кольца сталкиваются, интерферируют друг с другом в сложнейшем рисунке, дрожащем и переливающимся, и бесследно гаснут, чтобы с атомной точностью возникнуть вновь.
Восторг обжигает Шипа, становится нестерпимым. Он зажмуривается, но всё равно видит этот нечеловеческий пульс, он давит на глаза, отдаётся в затылке. Шипа начинает мутить, он хочет и скрыться от него и смотреть, смотреть не отрываясь, не пропуская ни единого соцветия, ни единого биения.
Скафандр чувствует это, пытается помочь наилучшим образом, но не может разобраться в противоречивой биохимии мозга Шипа и просто вводит седатив. Шип немного успокаивается. Он наблюдает за пульсацией и не успевает привыкнуть к ней, как сердце охватывает тревога. Что-то не то, какой-то диссонанс. Скоро это становится видно явно — теперь точки рождаются не единым порывом, а всё более и более хаотично. Пульс разлаживается, то убыстряется, то замедляется, скачет, хромает, заходится в исступлении, пока не становится яростным шумом. Шип едва может дышать. Он догадывается затемнить глаза муравья, дрожащей рукой проводит по сенсору и кабина погружается в успокоительный полумрак.
Шип хватает ртом воздух, скафандр понимает и даёт больше кислорода. Гораздо легче. «Невероятно. Невозможно», — пытается осознать Шип.
Цвето-волновой хаос, теперь приглушённый, терпимый, прорезают синхронные вспышки. Сначала слабые, отдельные, они набирают силу, сливаются, подчиняют своему ритму всю бездну, и она снова дышит неумолимо ровно, пока через несколько минут опять не сбивается.
Шип пытается найти закономерность в этих чередованиях порядка и шума, сначала на глаз, на уровне ощущений, но неуловимое чувство вертится где-то на границе сознания и не желает проявляться явной мыслью. Он обращается к помощи компьютера. Тот переваривает получаемые данные, тестирует их различными статистическими моделями и прежде, чем вывести на экран результат, ошеломляющая, чудовищная догадка ослепляет мозг Шипа.
Оно мыслит.
Компьютер соглашается.
Перед глазами плывёт. Сознание отказывается осознавать — «оно мыслит». Разум не может уместить истину — «оно мыслит».
Где-то вдалеке будто звучит сирена. Хотя нет. Не вдалеке. Шип с трудом возвращается в кабину. Это и вправду сирена. Шип смотрит на время — он отстаёт от графика уже на шесть часов, но не может понять, от какого графика. Смутное воспоминание ворочается, переваливается с боку на бок, обретает постепенно форму. «Точно, база». Шип перехватывает штурвал, смотрит на пульсирующую бездну света. Это бьётся мысль, пока холодная, неясная. Шип с трудом отводит взгляд, сосредотачивается на пульте управления. Он проверяет базу данных, убеждается, что всё происшедшее записано и с щемящим чувством в сердце разворачивается к ущелью. «Ничего, я завтра вернусь. Вернусь и пойму, о чём оно думает».
После запредельной сложности чужеродной мысли кристаллическое ущелье кажется простым и понятным старым другом. Его мягкое сияние и определённость форм успокаивают незнакомые чувства, привычное управление муравьём возвращает ясность мысли.
«Наверное, это всё же кристалл. Какой-то сверхпроводник в выделенном направлении. Я запитал его прорвой тока и запустил мысль. Но как. Если там есть блуждающие дислокации… Да, блуждающие и деформирующиеся. Это и свет объясняет. Жаль не смог взять ни кусочка образца. Так, сперва сделаю индукционную катушку. Хотя…». Шип представляет, как сверлит раскалённым сверлом кристаллический мозг и содрогается. «Что, если он почувствует. Нет, нельзя так рисковать. Придётся на месте действовать. Можно будет загрузить оборудование из лаборатории во второго муравья. И, кстати, оставлять его там, как минибазу. Но кто его поведёт». Шип вспоминает о Ежевике. «Нет, этот белоручка не справится. Его голова занята только своими гомункулюсами. Интересно, что он скажет на моё открытие. О, он сразу поймёт. Поймёт, что я совершил прорыв, по сравнению с которым его глиняные болванчики ничто. Конечно поймёт. И станет проситься на второго муравья. Но так, будто это он делает одолжение, нехотя, едва сдерживая зевоту. А сам будет думать, как бы урвать у меня кусок. У него будет время подумать, я-то скоро улетаю». Шипа пробирает страх. «Я же улетаю. Четыре дня, времени совсем нет. Я ничего не скажу. Нельзя, он обманет. Он сразу поймёт, что это великое открытие и обманет меня. Я улечу, а он доделает гомункулюсов и изучит кристаллический мозг. Это будет его триумф. Он только этого и ждёт. Нет-нет, нельзя. Я всё скрою. Сделаю, что успею и заберу результаты с собой».
Шип выбирается из ущелья и торопится к базе, лихорадочно обдумывая план действий. «Попробовать настроить второго муравья на симметричное повторение действий. Свяжемся лазером. Но сколько займут эти работы. Если больше дня, то придётся идти одному. Из лаборатории взять только необходимое. Подумать, как установить контакт с мозгом. Да, это самое главное. Самое главное. Если удастся…» У Шипа захватывает дух. Он вспоминает пульсирующее биение мысли, её невозможную, непостижимую сложность.
«Если удастся…»
Он не видит, как тетраэдры вокруг муравья начинают подрагивать. Они колеблются всё сильнее, стройные ряды рвутся и в мгновение рассыпаются в хаосе. Острая дробь сотрясает корпус. Муравей гаснет и беспомощно падает. Магнитные шарниры больше не удерживают лапки, и они, идеально расчленённые, откатываются в стороны.
«Как. Не может быть. Я же шёл по маршруту, выверенному и…»
— Устаревшему уже на семь часов.
Шип в ужасе оборачивается на невозмутимый голос. Ежевика сидит слева, на полу кабины, без скафандра, в застёгнутой на все пуговицы голубой рубашке, и задумчиво смотрит на оптическую вышку базы. Призрачное сияние планеты делает его лицо ещё более холодным.
«Как. Он пробрался. Снова обманул. Всё время был здесь...»
— Не мели чепухи. Я предупреждал. Я заметил, что ты стал каким-то неуравновешенным, подозрительным…
«Он читает мысли».
— Потому что ты думаешь вслух, бестолочь, — осекает его Ежевика и продолжает:
— Но я не придал этому большого значения. А зря. Должен был сообразить, когда увидел маршрут, что ты уже опасен для самого себя. И вот, — Ежевика изящным жестом обводит рукой кабину, — посмотри, к чему привело твоё упрямство.
Шип с трудом облизывает губы.
— Нет, это всё из-за тебя — надтреснутым голосом говорит он. — Ты специально отказал мне. Ты догадался и всё подстроил, чтобы я ничего не открыл, чтобы я остался в твоей тени, когда ты выведешь своих гомункулюсов.
— Какие-то бессвязные бредни, — равнодушно отвечает Ежевика.
— Нет-нет, я всё узнал. Я видел твою каюту и понял, что ты замышляешь за моей спиной. А у меня не оставалось времени…
— На что у тебя не оставалось времени? — оборачивается на него Ежевика. — Ну, на что? Куда ты спешил?
— Потому что мне скоро улетать, через четыре дня.
Ежевика подсаживается ближе и смотрит в упор, чуть приподняв брови:
— Ты повторяешь это уже пятнадцать лет. Пятнадцать лет. Ты берёшь стопку листов, расчерчиваешь её, заполняешь датами, вешаешь в командной, закрашиваешь клеточки и постоянно бубнишь: «Два месяца. Месяц. Неделя. Три дня, два дня». Потом ты просыпаешься, видишь, что всё закрашено чёрным, мечешься, ноешь «да как же так, наверное пропустил, да-да-да, точно, пропустил, нет, не точно, не пропустил, это я просто неправильно посчитал, да-да-да, неправильно посчитал» и опять по-новой, и так пятнадцать лет. Ты понимаешь? Понимаешь, как ты мне надоел этим?
Шипа бьёт крупная дрожь.
— Нет, нет, не может быть, — шепчет он. — Это неправда.
— Это правда! Тебя забыли! Никто не прилетит!
— Нет, не может быть. Через четыре дня…
— Начнётся всё сначала, — вздыхает Ежевика и прислоняется к жёсткой стенке безмолвной кабины. Шип украдкой изучает его лицо, пытаясь понять, что у него на уме. «Нет, нет. Снова обманывает. И эту аварию тоже подстроил он. Хочет украсть у меня открытие».
— Да не хочу я ничего красть! — всплескивает руками Ежевика. — У нас этих открытий на десятерых хватит!
— Но кристаллический мозг стоит их всех. Ты… Ты подлый мерзавец. Ты всё подстроил. Хочешь втянуть в какой-то замысел.
— Послушай.
Ежевика кладёт руку на плечо Шипа и тот даже через скафандр чувствует её холод и тяжесть.
— Послушай. Мы в последнее время не очень ладим, это правда. Я действительно занимаюсь проблемой жизни, но и ты меня пойми — я ненавижу эту планету. Я не знаю, может человечество уже исчезло, или превратилось в какую-нибудь разумную слизь, и я не хочу сгинуть здесь просто так. Я не собираюсь ничего у тебя красть. У меня свои дела, у тебя свои, может быть мы действительно чересчур увлеклись ими. Но мы могли бы помогать друг другу. Как раньше. И я хочу…
«Вот. Вот, я так и знал, он хочет украсть. Нужно спешить». Шип стряхивает руку Ежевики и лихорадочно осматривает кабину.
— Да послушай же! Я хочу помочь тебе! Давай не будем торопиться.
Ежевика протягивает к Шипу руки, но тот соскакивает с кресла и забирается на приборную панель.
— Нам нужно сесть и спокойно обдумать, как добраться до базы. Я хочу, чтобы ты жил!
Шип бьёт по аварийной кнопке. Хлопают пиропатроны, полимерный глаз муравья вылетает наружу. Глухо шипит ускользающий воздух.
— Ну зачем ты так, — в бессилии роняет руки Ежевика. — У тебя обесточен скафандр, без плана, наобум, ты не доберёшься.
Шип выбирается из кабины и соскальзывает по чёрной морде муравья на поверхность. Оглядывается назад. Ежевика сидит, сложив руки на груди. «Врёшь, ты думаешь только о себе. Тебя волнует только твоя драгоценная персона. Конечно, кто будет добрым домовым». Шип осматривается. Рядом обрыв к гелиевому озеру, вокруг мерно покачиваются причудливые узлы тетраэдров. До базы метров пятьсот. «Смогу. Главное, выбраться из протуберанца».
Он ступает медленно, осторожно, пытается не задеть ни одной нити. Скафандр недостаточно подвижен, и Шип дотрагивается до туго натянутой струны. Она мгновенно приходит в колебание, начинает извиваться и хлестать по сторонам, задевая соседние.
Шип бросается вперёд. «Проскочу».
Беснующаяся волна охватывает протуберанец, и один из пружинистых узлов ударяет по ноге. Шип падает, обожжённый ледяной болью.
Он смотрит на ногу — острые кристаллики разрезали скафандр. Почти абсолютный холод планеты жадно припадает к тёплой ране, неумолимо движется вверх, острыми спицами впивается в лёгкие и прокалывает сердце.
Мерцающий пейзаж тускнеет и тает. Далёкое равнодушное солнце расплывается туманными кругами. Тьма рождает сонмы цветов. В непостижимом порядке они распускаются на безмолвной ледяной поверхности и, колышась под незримым ветром, внимают музыке звёзд. «Мне же скоро улетать», — в отчаянии думает Шип. Эта мысль недолго покачивается на разноцветных волнах, соскальзывает вниз и растворяется в пустоте.