I

 

Уличные собаки самостоятельно дают друг другу имена, не считаясь с тем, как их называют люди. 

Героя этой истории другие собаки прозвали Лучом. Это потому что со лба его тянулась по тупой, короткой морде и между выпуклыми медовыми глазами яркая белая линия. 

Ранним октябрьским утром Луч шел по набережной грузинского города у моря. Он отыскивал и ел пищу у мусорных контейнеров: куриные кости, измазанные острым кетчупом, недоеденные конусы от мороженого с конфетным запахом, размякший от пряного соуса лаваш. Иногда Луч находил и то, что люди специально оставляли для уличных псов: горочки сухого жирного корма, пахнущие сыростью рыбьи головы, склизкие сосиски. Все это Луч глотал с удовольствием, почти не жуя, и после часто мучился животом, потому что собакам нельзя есть сахар, соль и перец.

У закрытого ларечка с морожеными Луч по привычке остановился. Каждый день на лавочке курил душистые самокрутки полный бородатый мужчина в жилете. Курил он много, а параллельно с курением ласкал собак и кормил их, доставая всяческие лакомства прямо из карманов нестиранного жилета толстыми волосатыми пальцами. Лакомства Лучу были не особо нужны. Он приходил за тем, чтобы его чесали за ухом, хлопали по крупу и прижимали к себе.

Пес обнюхал лавочку, где обычно сидел мужчина: она пахла холодным камнем, а запаха нестираной одежды не было, а значит, мужчина сегодня пока еще не приходил. Тогда Луч решил его подождать, сел на пеструю гальку и любовался двумя вещами, завораживающими его больше всего: Солнце и Море. 

Солнце висело красноватым блеклым пятном над подрагивающим зеленым морем. Луч был молодой пес, и Море завораживало его, жгло собачью душонку. Он любил смотреть на волны в ломаной паутине пены, бегать по темным, скользким от воды камням и с удовольствием подставлял морду свежим, холодным поцелуям накатывающего на берег  Моря.

Домашняя собака больше всего почитает и любит своего хозяина и считает его самым могущественным существом в мире. У Луча не было хозяина, поэтому он больше всего почитал и любил Море и Солнце, вполне справедливо считая их самыми могущественными существами в мире. 

К лавочке подбежала другая бродячая собака. Ее называли Охотницей. И действительно, один из родителей Охотницы скорее всего был представителем охотничьей породы: это была белая, вытянутая, в кудрявой клочковатой шерсти, с гигантской грудной клеткой собака. Она обнюхала уши Луча, склонив острую морду, а Луч понюхал у нее под хвостом, и так они поздоровались.

Они поговорили между собой так, как говорят собаки: фыркая, облизывая носы, виляя хвостами, показывая зубы. Собаки были встревожены тем, что мужчина не пришел. Они знали, что обычно он приходил из Города. Луч предложил пойти искать его вместе, но Охотница отказалась, потому что скоро по набережной поедет грузовик, собирающий мусор, а любимым занятием охотничьей собаки было вместе со стаей других дворняг бежать за грузовиком и лаять на него.

Охотница нуждалась в этом, потому что один из ее родителей был представителем породы, которых люди вырастили, чтобы загонять зайцев и лисиц, а потому у этой собаки была физическая потребность бегать хотя бы два часа в день. Так как не было бы никого, кто озаботился бы этим, и не было места, где это можно было бы сделать, то собака сама по себе инстинктивно бежала перед несущимся вперед грузовичком, рискуя под него угодить.

Тогда Луч решил сам найти пропавшего мужчину и отправился в Город.

II

Для Луча Набережная и Город были строго разделены. На Набережной гулял пронзительно-свежий ветер, был небесный простор, шипели разбивающиеся о берег волны; в Городе стояла влажная духота, было тесно, рычали и гудели воняющие бензином машины. 

Для того, чтобы попасть в Город, нужно было перейти дорогу. Луч знал, что лучше всего переходить дорогу там, где переходили ее люди: по белым широким линиям на земле. В остальных местах дороги машины не ждали, что кто-нибудь перед ними выскочит, и ехали быстро. 

Машины были тяжелыми и опасными. Он нехотя замедлялись даже перед другими людьми, не то что перед собаками. Некоторые собаки переходили дорогу быстро, не смотря на дорогу, и приближающиеся машины замедлялись и гудели; Луч же машин боялся и всегда ждал, пока дорога опустеет. 

Много собак гибло и калечилось под колесами потому что неосторожно переходили дорогу. В основном это были глупые щенки, которых водители с трудом могли разглядеть.

Вот и сейчас дорогу хотел перейти молодой пес с крысиным хвостом. Луч подскочил к нему, понюхал его пахнущее мокрым песком ухо и прикусил шею пса, удерживая его на месте. Дерганый пес Луча не послушал и, задирая почему-то задние лапы вверх, принялся перебегать дорогу. Случилось это как раз когда из-за поворота выехала красная машина и понеслась прямо на дерганную собаку. 

Крысиный Хвост заметил машину и почему-то встал на месте, прижал уши и поджал крысиный хвост.

Машина замедлилась, заскрипев шинами по асфальту, но Луч понял, что она не успеет затормозить полностью. Тогда Луч бросился вперед, к остро пахнущей сальной грязью заднице пса, и вонзил в нее зубы. Крысиный Хвост заскулил и побежал. Луч сорвался следом, но тут его сильно толкнуло в правую заднюю лапу. Был слышен тупой тяжелый удар. Мир тряхнуло, и на время псу показалось, что все пропало.

Когда Луч пришел в себя, то не было ни машины, ни Крысиного Хвоста, а был только он сам у щербатого бордюра и тяжесть во лбу.

III

Луч отбежал к газону, лег там и оцепенел. Задняя правая лапа ближе к спине опухла и заболела. Пес, шумно шурша языком по шерсти, лизал припухлость, пока боль чуть-чуть не утихла. 

Луч встал и понял, что больше опираться на заднюю правую лапу не может: как будто кто-то вдавливал болючую припухлость пальцем. Тогда он пошел, ковыляя и поджимая дрожащую лапу к брюху, и вошел в Город.

Город представлял собой дорогу для машин, дорогу для людей, и нависающие темные от времени и сырости дома с уродливыми наростами балконов. 

Луч пошел вдоль дома, из-за которого обычно выходил мужчина. Из приоткрытых окон струился запах, всегда разный: ткань, специи, жареный лук, вареная говядина, что-то соленое, что-то кислое. На подоконник одного из окон опиралась округлая рожа с сигаретой в зубах и провожала собаку равнодушным взглядом… 

Луч обошел угол дома и оказался на площадке с машинами. Под платаном у подъезда лежала на листьях платана толстая маленькая собака. Узенькая остренькая мордочка с черными блестящими глазками торчала из жировой складки на плечах. Собака приподняла голову и посмотрела на Луча.

Луч подходил не спеша, опустив пасть к земле, прижав уши и махая хвостом, изображая на морде умиление. Он давно уже выучил, что собаки разные. Многие уличные собаки росли голодными и дрались за еду. Это ожесточило их характер. Вообще уличных собак некому было воспитывать, и поэтому они не знали как вести себя в обществе других собак, часто дрались до крови и прогоняли других собак со своей территории. 

Но жирная собака под платаном была мирной. Она встала и обнюхала Луча, обходя его по кругу, остановилась у распухшего бедра и жалостливо облизнула это место маленьким язычком. Луч фыркнул и щелкнул зубами, показывая, что там сильно болит и лучше там не трогать.

У платана лежала миска со слипшимися макаронами в застывшей красной подливке. Луч осторожно подошел к миске, поглядывая на жирную собаку. Та равнодушна зевнула и снова развалилась на бурых листьях платана, и Луч понял, что ему разрешили покушать. Он проглотил клейкие макароны в три укуса и облизал усы. 

Таких жирных собак можно было часто встретить. Их выкармливали до нездорового ожирения и такие собаки часто лежали на боку, не зная, что делать со своим обрюзгшим телом, и равнодушно смотрели в никуда, сипло дыша.

Луч фыркнул и спросил у жирной собаки, не видела ли она мужчину с лакомствами, но жирная собака помнила только тех людей, кто ее кормит, а на остальных не обращала внимания. Тогда Луч вильнул хвостом, показывая благодарность, и пошел дальше по улице, по которой, видимо, и приходил мужчина.

IV

 

Еще на море Луч заметил, что со стороны горы со снежной шапкой в голубизну неба сочилась серость.

Сейчас серость закрыла все небо; поднялся ветер и мир стушевался. Пахло холодом и дождем. Упавшие листья с шорохом кувыркались по асфальту.

По тротуарам ходили люди с шелестящими пакетами в руках и Луч, сам не зная почему, пытался заглянуть им в лица, как будто что-то внутри подмывало его сделать это. Это получалось против против его воли и не только с ним. Какие-то собаки, особенно постарее, разучились заглядывать людям в лица и равнодушно шли мимо них по своим делам, но Луч из-за молодости и врожденной чувствительности пока еще пытался заглянуть в лицо каждому встречному человеку. Какие-то люди отвечали на его взгляд и даже недолго гладили его и чесали за ухом, говоря что-то ласковое. Сразу за этим у Луча против его воли, естественно, рождалось желание идти за человеком, но пес уже был достаточно научен, что этого люди не хотят. В таких случаях они либо не обращали внимания на идущую следом собаку или, что тоже бывало, прогоняли ее шиканьем.

У одного из перекрестков, на траве у дороги, Луч увидел большую деревянную конуру с изображением косточки над входом.

Луч знал, что на улицах города ходили люди в ярких куртках. Люди эти раскладывали сухой корм по улицам, давали лекарства больным собакам, а иногда отвозили их куда-то, после чего они не могли иметь щенков. Эти люди пытались многое делать, но их сил не хватало, и много собак все равно болело, умирало и размножалось, так что, судя по всему, причина была не в том, что никто не занимался бродячими собаками, а в том, что они откуда-то появляются несмотря на то что есть такие люди в ярких куртках.

Так вот эти самые люди находили собак на сносях и устраивали им такие убежища, вроде этой конуры.

Тут о нос Луча разбилась тяжелая холодная капля дождя. Потом пару упало на спину и сразу хлынуло стеной, так, что Луч видел перед собой только неистово разбивающиеся об асфальт капли, лужи, а над собой, если задрать морду, видел нити воды.

Тогда Луч, плохо понимая, что он делает, подбежал к большой двухместной будке и залез внутрь. Там нежно пахло щенками. За щенками лежала их мать, толстая и бесформенная после беременности. Она гавкнула, подошла к Лучу и стала злой: прижала уши к голове, выпучила глаза и подняла губы так, что стали видны желтые, с черным у десен, клыки.

Луч заскулил, лег на спину и показал брюхо, показывая, что беззащитен и полностью отдает себя во власть матери щенков. Мать смягчилась и отошла в свой угол, к тяфкающим щенкам, и легла, закрывая их своим телом. Время от времени она глухо рычала, показывая, что она тут, и что в случае чего готова защищаться.

Луч громко выдохнул, вызвав рычание (любой звук и движение вызывали рычание матери щенков) и свернулся клубком. Через вход в конуру были видны щиколотки людей, убегающих от дождя, и машины, и серость дождливого дня.

Луч зевнул (мать рыкнула), прикрыл глаза и, вслушиваясь в дробь дождя по крыше конуры, заснул.

V

 

Ему снился сон как в свое время он начал жизнь в точно такой же будке. Еще у него была сестра, рыжая, энергичная, с мощными лапами. Сама конура была на заброшенной строительной площадке. 

Их мать была широкая в животе собака с рваным ухом, а отца Луч не видел, и мать рассказывала, что он был из домашних. Луч с сестрой у них вышел так: весной его отец сбежал из дома, бегал со стаей уличных собак, сгораемых от похоти, и много совокуплялся, так что где-то по городу у Луча было много братьев от сестер. Хозяин его отца ничего с этим не делал, потому что, во первых, это нормально для собак так себя вести, а во вторых, кастрированная собака это уже не совсем собака.

Мать их пропала как только они научились есть сухой корм. Засыпали они втроем, а проснулись вдвоем.
Луч четко помнил, как он вышел на пустырь, засыпанный щебенкой, и нюхал влажный ночной воздух. Где-то шумели автомобили. Сестра вышла следом. Она была меньше Луча, и одно ее ухо смотрело вверх, а второе было опущено. Она тревожно тявкнула и Луч понял, что теперь он за нее в ответе. (Стоит сказать, что свою мать он больше никогда не видел, и скорее всего с ней что-то случилось. Трудно было поверить, что она бы их бросила, потому что она очень любила их и горячо вылизывала их глаза и уши.)

Луч слабым тяфканьем загнал сестру обратно в темноту будки. Сестра беспокойно ерзала и ворчала, и Луч долго, тщательно вылизывал ее уши, глаза, лоб чтобы успокоить ее. Это были первые дни его сознания и он тогда понял, что внутри него очень горячо и тепло, когда он греет кого-то или вылизывает и это чувство “отдачи” тепла было у него сильным и ярким, может, даже ярче, чем у других собак.

Постепенно они начали выходить за пределы строительной площадки, исследовать Город, и впервые увидели Море. Сестра к тому времени окрепла и стала даже мощнее его, и за это другие собаки прозвали ее Широкогрудой.

Так как никто не воспитывал их, то они развлекались как умели. Широкогрудая, например, любила подходить к машинам с боксерской грушей (люди часто платили, чтобы ударить по ней, проверяя силу) и рвать зубами толстые провода, которые к ним подходили. Еще она любили гавкать на детей и драться с другими уличными собаками… Дралась она крепко и часто, так что вскоре ее ухо стало таким же рваным, как и у матери. 

Но более всего Широкогрудая любила бегать и впадала от бега в какое-то подобие горячки, забывая обо всем, так что однажды она чуть не подралась с Лучом после того как обежала все побережье. 

В то же время у Луча появился первый друг. Это был маленький жалкий щенок, девочка, про которую все знали, что ее мать сбила машина, и все кому не лень обижали ее и отбирали у нее пищу. Это было маленькое, рыжое, кучерявое создание с розовыми залысинами за ушами и под мышками. 

Из-за голода она была очень худой, а кожа ее от морской воды и соленого воздуха покрылась красной сыпью, которую она расчесывала и кусала, часто-часто щелкая зубками; но самое страшное, что глубоко трогало Луча больше всего, были ее лапы. Из-за того что от страха она постоянно сидела под машинами и перебиралась между ними ночью, то лапы ее, особенно задние, выросли кривыми, как бы вовнутрь. Из-за постоянного страха и голода уши этого создания вскоре совсем облысели, из них пахло тухлятиной.

Ночью Луч подозвал щенка к себе — на это понадобилось пару часов, в течение которых Луч подползал на брюхе, лежал на спине, облизывал нос и усиленно махал хвостом — и наконец щенок осторожно подошел к нему, то и дело отскакивая назад. Луч, возбужденно повизгивая, принялся вылизывать щенка в уши, в морду, пока не вычистил всего, и наконец щенок впервые, видимо, за всю жизнь, лег и сразу уснул под его защитой. 

Так вот этого щенка Широкогрудая жестоко покусала, когда он слишком неправильно подошел поздороваться (а нормально подойти поздороваться она не могла, потому что никто этому ее не научил).

Тогда Широкогрудая и Луч сцепились и покатились по набережной, и Широкогрудая держала зубами его за шею и сжимала все сильнее, пока перед глазами Луча не потемнело.

Широкогрудую ударили палкой по спине, чтобы она успокоилась. Она за это вцепилась бьющему в руку и разорвала ее до темной крови и убежала. На следующий день Широкогрудую застрелили и выбросили на помойку. Луч полежал на помойке рядом с трупом сестры с запекшейся кровью, лаял на тех, кто загружал труп в грузовичок с помоями, пробежал за ним, пока не выбился из сил, и уснул.

После этого щенок из под машин заболел еще сильнее. В руки людям в оранжевым жилетам он не давался. Щенок спрятался в камнях на берегу на отшибе города и лежал там, худой, как скелет, тяжело дыша… Луч приходил и смотрел на этот живой труп в струпьях, повизгивал и припадал на передние лапы, но щенок не отвечал и было трудно понять, спит он или нет, а на вылизывание не реагировал. 

Конечно, щенок умер, а то яркое, сильное чувство теплоты, хоть никуда и не делось, спряталось глубоко внутри.

 

VI

 

Когда Луч открыл глаза, то сразу услышал рык матери. Извиняясь, облизывая нос и фыркая, он вылез из будки. Дождь кончился, лапа все так же ныла, и он решил найти поесть. На ближайшей помойке он нашел корм, но корм разбух от дождя и превратился в склизкую массу.

— Какая полоса на лобике, — сказал кто-то над головой. Луч повернулся. Он не понимал смысла того, что говорили, понимал только, что это было сказано тепло и с участием, а потому завилял хвостом.

— Ой, да хороший! — шли непонятные звуки изо рта человека. Это была девушка с каштановыми волосами до плеч, в голубом платье. Луч подошел поближе и ткнул носом в теплую руку девушки. 

— Молодец!.. — тут голос стал жалостливым. — У меня нет корма, извини. Я вообще домой.

Она пошла. Что-то дернулось в груди у Луча и он пошел за ней, за ее волнистым платьем. От девушки пахло цветами и почему-то сливочным маслом. Ее босоножки легонько шлепали по алым пяткам при каждом шаге. 

— Ох ты, за мной идешь, — радостно сказала девушка и остановилась. — Ну и чего ты? Умный, что ли? Ох, лапка? — последнее она сказала жалостливо, и Луч заскулил, пытаясь попасть в тон — его жалели, жалели!

Девушка пошла дальше и Луч почему-то понял, что она не против того, что он за ней идет. 

Она зашла в тень у одного из больших домов и вошла в подъезд. Луч был научен, что внутрь любого здания заходить нельзя, максимум — можно спать под козырьками, когда идет дождь, но он почему-то смело зашел в прохладную темноту подъезда, оглядываясь по сторонам. 

— Ну ты даешь! — сказала девушка, смеясь. — Ну, давай! Зайдешь со мной — не побоишься — к себе возьму. 

Луч ничего не понял, но зашел в лифт. Его уши заложило когда лифт тронулся, а чувство подвешенности испугало, но он все выдержал. Стены на ее этаже пахли известкой, на полу лежали рваные бумажки. 

Девушка открыла одну из дверей и застыла как бы в нерешительности. Она опустила взгляд на Луча; Луч вилял хвостом. Девушка подумала и впустила собаку внутрь. Луч оказался в квартире с высокими потолками. Полы остро пахли чем-то химическим, из углов тянуло пыль. 

Пес с любопытством прошел к матрасу, лежащему на полу посередине комнаты.

— Куда, грязнуля! — шикнула девушка. — Стой!

Она стянула белое платье и сама оказалась под ним белой и беззащитной, как будто вся представляла собой мягкое собачье брюшко. 

— Сюда!

Она открыла дверь в комнату, в которой пол и стены были из холодного камня.

— Заходи, заходи, — сказала она. Луч подошел и понюхал. Запах чистоты ему не нравился. Тогда девушка подтолкнула его в спину и он вошел внутрь, щуря глаза от яркого холодного света.

— Не бойся, — сказала девушка. 

Она взяла Луча за круп и, кряхтя, пододвинула к одной из стен, взяла странную широкую палку на шланге и со скрипом повернула вентиль. Из дырочек на палке полилась прохладная вода. Луч замер и сжался. Струи бежали по лбу, носу. На вкус вода не походила на морскую, была свежей и приятной. Вода скопилась под лапами, и Луч, фыркая, напился ее, развеселив этим девушку. 

— Терпи, — сказала девушка. Вода стала теплой. Девушка начала наглаживать ему спину, запахло сладким…  Потом с него откуда-то полилась грязная пена.

Он заскулил.

— Тише, — засмеялась девушка.

Она выключила воду, взяла широкое бархатное полотенце.

Луч встрепенулся от воды. Девушка взвизгнула, когда во все стороны полетели капли.

— Дурак!

Она обернула его полотенцем и принялась вытирать. Когда она тронула больное место, Луч взвизгнул.

— Тс, тс, боли-ит, боли-ит, — жалостливо сказала она и тут Луч не выдержал — горячее внутри лопнуло, он начал скулить, махать хвостом как бешеный и вылизывать руки девушки. Она только смеялась.

— Тише, тише, дурачок, — фу ты! — ну, тише!

Когда они вышли из ванной сухие, она аккуратно, но плотно забинтовала ему ногу, чтобы не двигалась, накормила мясом. После пес лег прямо на матрас на полу и крепко уснул без снов с теплым, мягким чувством в груди.

VII

 

Так началась счастливая жизнь. Каждое утро девушка выводила его на улицу, а дома кормила мясом. Она никогда не пристегивала его на поводок, хоть и надела на него ошейник; он просто следовал за ней. Конечно, иногда она злилась, потому что он не умел себя вести, или слишком далеко убегал, но в остальном все шло хорошо. 

Шерсть у Луча стала топорщиться и блестеть от хорошей регулярной пищи. Рядом с уличными собаками Луч чувствовал странный, неприятный запах, и понял, что он так пах раньше, и жалость, усилившаяся в нем после возвращения горячего солнечного чувства в груди, била его еще сильнее. Он видел жирных собак, которых раньше времени убьет их же сердце, больных собак, и понимал, что люди в оранжевых жилетах только делают невыносимую жизнь чуть лучше, чем это могло бы быть, и почти зря продляют ее по непонятным причинам.

Хозяйка оказалась приезжей (Он знал, что приезжие попадают сюда, вылетая из Солнца на стальных птицах, и улетали обратно, взлетая на стальных птицах и улетая в Солнце.) и это было ясно по тону ее кожи, запаху, чертам лица, отношению ко всему (снежные шапки на горах, сильные волны, еда вызывали у нее восторг). Он так же начал распознавать, как она его теперь называла — “пес” — и начал ассоциировать этот звук с собой, причем разные интонации значили разное. Низкое и резкое “пес” справедливо говорил, что он натворил делов, и он знал, что он натворил их — например, погрыз что-то, а высокое и звонкое “пес” значил, что у хозяйки хорошее настроение, ей хорошо с ним, она вкусно ест и хорошо переваривает пищу и крепко и много спит; и Луч это понимал и чувствовал в себе то же самое отношение к миру… На боках его нарастал жирок. 

Он немного окреп; нога его все еще болела, если слишком сильно на нее наступать. Самые счастливые моменты были, когда они ранним утром шли на Море, лежали на берегу и смотрели на дрожащее Солнце и отблески Солнца на Море… Луч рыл серый песок и это почему-то веселило хозяйку… Еще она кидала ему палки, и он их носил… Раньше дни были длинны, тягостны, полны борьбы за существование, теперь же все слилось в счастливый калейдоскоп. 

Впервые за его недолгую жизнь горячее чувство он не носил внутри как груз, а оно все заполнило его и он чувствовал себя завершенным, как будто свою задачу в жизни он выполнил, и сильнее всего это чувствовал, когда поздними вечерами они шли домой и Луч шел рядом с ней. Фонари еще не были включены, и мир для него почему-то становился первобытным, опасным, и в нем следовало отыскивать первобытное и опасное — как будто они не Луч и Хозяйка, а первобытные существа на заре человечества. 

Самое грустное и страшное было, когда она говорила особым тоном, который значил, что она уходила по делам, а его запирала. Тогда он несколько раз обходил квартиру, обнюхивая места, где ею пахло сильнее всего, и ложился спать на матрасе… В сумерках она возвращалась, иногда резко пахнущая вином, и звонко смеялась, и мир снова становился радостным. Он понимал, что она не до конца понимает, что он живет меньше, чем она, и этот целый пустой день без самого главного в его жизни значит для него куда больше, чем для нее, но понимал так же, что иначе и быть не может и прощал ее за то, что он был всего лишь частью ее жизни.

Одним вечером, во время дождя, Хозяйка долго говорила по телефону, и голос ее становился все грустней и грустней. Потом она села рядом с ним и заговорила тем самым тоном, которым она говорила, когда уходила, но уходить она никуда не могла, потому что на улице был дождь и в такую погоду никуда не уйдешь.

— Я первого уезжаю, — сказала она дрожащим голосом. 

Луч не понял, о чем идет речь, понял только, что ей грустно, и он облизал ее слезы с щек, соленые, как морская вода.

— Не получается, — она вдруг зарыдала.

Луч тяжело выдохнул и лег у нее на коленях, не понимая, в чем собственно дело. Все, что он мог, это разделять свое горячее чувство с ней, чтобы она успокоилась, потому что он просто пес, и другого он не знал и не умел.

VIII

 

— Вот, это тебе, — сказала Хозяйка, положив перед Лучом кусок красного мяса в прослойках белого жира на желтую газету. 

Луч понюхал мясо и облизнул его, но есть не стал, а поднял голову вверх и помахал хвостом. Он не понимал, что хотела Хозяйка. 

Она села на колени, взяла его морду в свои руки и прижалась мягкими губами к его лбу. Она часто так делала и Луч привык, а со временем даже стал сам делать то же самое — р-раз и прижимается своими губами к ее ногам.

— Все, хороший, хор-роший мальчик, — нервно улыбалась Хозяйка, бледнея и краснея попеременно. Она взялась за ручку сумки, что все это время стояла рядом, и покатила ее за собой с противным скрипом маленьких колесиков. Луч оставил мясо и поспешил следом.

— Дурак! — рассердилась она почему-то. 

Хозяйка достала поводок, прицепила его к ошейнику и надела его на колышек забора дрожащими руками. Луч удивился и встревожился, потому что она никогда не надевала на него поводок до этого дня.

Потом она взялась за сумку, ушла с ней за дом и пропала. Луч услышал, как хлопнула крышка багажника. Луч попытался пойти на звук, но ошейник впился в шею. Он сел и заворчал. За углом заворчала машина. Звук мотора затих вдалеке. 

Луч принялся жевать мясо, ожидая Хозяйку. На запах мяса пришли коты, и Луч немного на них погавкал. Когда небо в стороне Моря стало мягче тоном, и стало холодно, он понял, что Хозяйка пропала. Он перегрыз поводок. Поводок оставил во рту кислый вкус.

Луч побежал к Берегу, у которого сходились все дороги… Вокруг все смешалось. Он добежал до моря. Внутри все дрожало, горячее чувство перевернулось и едко жгло изнутри.

Луч услышал гул, поднял морду, и увидел, что самолет летит в залитый светом горизонт, куда садилось Солнце… Он облизнул морду. Он понял, что в стальное птице сидела Хозяйка и она улетала в Солнце. Как к ней попасть?

От Солнца, прямо по спокойной глади воды, шла желтая дорожка. Дорога! Хозяйка улетела в Солнце, и если следовать этой дороге, то рано или поздно доберешься до нее.

Луч зашел в воду, оттолкнулся лапами от дна и поплыл. Брюхо обожгло холодом. Он двигал лапами. Он фыркал, когда вода попадала в нос. Через некоторое время задняя лапа, там, где был перелом, начала ныть. 

Еще через некоторое время Луч понял, что Берег и Город очень далеко, сияли огоньками, а последние крупицы света от Солнца таяли в белом свете под лиловыми сумерками… Лапы пса было хорошо видно в прозрачно-зеленоватой воде.

Мышцы ныли. Плескались небольшие волны, пронзенные Солнцем, иногда накатывали на морду, и тогда в глазах и в носу жгло.

Но дорога к Солнцу была впереди, а пока была дорога, была надежда. 

Луч бултыхал и бултыхал лапами. Он задыхался, высунув язык, и понимал, что наступали сумерки, и начал дрожать от страха, ведь в сумерках засыпало Солнце.

И только когда Солнце угасло совсем и дорога к Нему исчезла, Луч жалобно завизжал, заскулил впервые жизни, как маленький щенок. Задняя нога дернулась и совсем затихла от боли, как будто была нить, соединяющая его тело с этой лапой, и вот нить эта порвалась. 

Он попытался посильнее загребать тремя лапами, но тут тело стало слишком тяжелым и накренилось, как корабль. Потянуло вниз… от внезапного расслабления стало очень хорошо, и Луч понял, что почувствовал тот щенок, когда внезапно смог заснуть. 

Пришла ночь. Луна слегка освещала дрожащую, немного волнующуюся поверхность моря, на которой никого не было.

Так закончилась эта история, произошедшая в одном грузинском городе на берегу моря.