В понедельник, ровно в двенадцать часов ночи, Антонио Д. безмолвно арестовали за нарушение второго правила.
Безликий надзиратель проводил его в камеру с жёлтыми стенами, от которых, через ржавые рёбра решётки, отражалась луна и укутывала спящую в углу жирную крысу, грациозно откинувшую головку и передние лапки, будто она принцесса. Помимо Антонио и крысы, в камере отбывали свой пожизненный срок: шаткая кровать, сломанный в таинственном месте табурет, покосившийся в параллельную сторону стол и множество настенных надписей, и даже одна короткая исповедь.
« Я Ка. Ка. Ка., — говорила она, — исповедуюсь камере в камере. О, мой бетонный друг со стальными прутьями вместо век, я виновен. Они носятся с двумя правилами, будто это истина, но разве это не абсурд? Кто придумал первое, которое принуждает людей пить и курить с четырнадцати лет? Что отвратительнее острого, как копья, никотинового дыма царапающего горло по утрам? Или виски, выжигающее напалмом внутренности? Хуже только второе, оно гласит: занимайся сексом, не важно с кем: мужчиной, женщиной или с кем-то ещё, главное — трахайся, как минимум раз в неделю... Да, видимо я виновен. Виновен в том, что меня ничего не возбуждает. Виновен в своей асексуальности, в своей природе. Да, я нарушил второе правило и было глупо следовать первому. О, мой бетонный духовник, мой молчаливый священник, я рад изгнанию, ибо лучше умереть свободным от всяких правил, чем продолжать носить маску абсурда и делать вид, что всё так и должно быть».
Бегло прочитав исповедь, Антонио присел на сокамерника табурета и взялся недоумевать. Он не понимал, почему и за что его арестовали. Вроде бы он не сделал ничего плохого. Он целыми днями сидел дома, лишь изредка выходил в магазин или выкинуть мусор. И общался Антонио только с дедушкой, который стал его опекуном, после смерти родителей. Да и разговаривал он всего пару раз в месяц, когда тот переводил деньги. В остальном он ничего в сущности не делал. Утром Антонио выкуривал сигарету и пил чёрный кофе, после садился за компьютер и играл или что-нибудь смотрел, пока не захочет есть или спать.
Его размышления прервали. Замок, отчаянно сопротивляясь, зашумел и в камеру неуверенно вполз судья. Он проскользнул к кровати, присел и с любовью погладил крысу.
— Вас, — начал судья, — говорят, посадили. И вправду, посадили, иначе кто бы вас сюда впустил? Признаться, я и сам не прочь здесь остаться, с такой-то компанией, но нельзя, помещение служебное.
— Почему я здесь? — робко, немного стесняясь, спросил Антонио.
— А вы не знаете? Хотя, я тоже иногда не знаю, почему я здесь. Бывает, иногда проведываю эту прекрасную леди, — судья ласково почесал у крысы за ушком, — а бывает доношу подобные вести. Вы, как бы помягче сказать, не совладали со вторым правилом и собственно, должны быть изгнаны из города, в течение трёх рабочих дней.
— Что? — раздражаясь, переспросил Антонио, — Я несовершеннолетний, я пока не должен соблюдать второе правило.
— Ну что же вы такой невнимательный, мы вот всё просчитали на три раза и, выходит, что вам исполнилось восемнадцать в прошлую субботу и до конца недели, то есть до одиннадцати часов, пятьдесят девять минут и пятьдесят девять секунд, вы должны были заняться сексуальным актом. Вы этого не сделали и соответственно нарушили второе правило, но если говорить помягче, то не совладали с ним, и соответственно вам грозит наказание в виде изгнания из города.
И в правду, Антонио совсем забыл о дне рождения. Дни и недели его серой жизни слились воедино, чувство времени смазалось, и он просто забыл. Забыл о своём дне рождения. Антонио захлестнула печаль и совсем немного паники, судья нежно поцеловал крысу в живот и удалился из камеры, оставляя панику наедине с Антонио.
Облезлая краска стен, пыль и запах сырости, вперемешку с крысиным помётом, затягивали на шее Антонио петлю ненависти к самому себе. Сокамерники, видев страдания собрата, решили его утешать. Антонио принял приглашение от каждого: на кровати, обняв крысу, он полежал, на столе постоял, а на табурет присел, после встал и принялся бесцельно бродить, читая вслух настенную живопись, коллективный памятник всех заключённых, когда-либо здесь сидевших. Он тоже решил оставить след и взяв острый камешек, по всей видимости, когда-то бывший хлебом, написал на стене: «Я идиот! Забыл о собственном дне рождения».
Позже, когда надзиратель принёс виски и сигареты, ненавидеть себя и пугаться будущему стало легче. Антонио курил и представлял, что же будет дальше, возможно, его увезут в другой город — плохой город, ведь где-то же должны жить изгои. Наверное, ему придётся искать работу и работать руками, снимать ужасную, хуже, чем эта камера комнату, есть плохую пищу, и скорее всего, в изгнание не будет ни интернета, ни игр, ни компьютера. Разве без всего этого можно жить? Только существовать.
Виски ударило в виски и Антонио всё больше вползал в отчаяние. Мысли о будущей работе и скорой смерти, затягивали его в панические топи. От ничего неделанья у него захрустели пятки. Обыкновенно пятки не хрустят, но говорят, у изгоев пятки не только хрустят, но и похрустывают. Чтобы не слышать скрип и хруст, Антонио забаррикадировал уши мизинцами.
Ничего больше не слышав, даже самого себя, он осматривал камеру в поисках чего-нибудь интересного, но ничего не встретив, Антонио Д. остановился на принцессе крысе, она нежилась в свете луны и всем своим видом показывала желание. Он подумал, а вдруг? Может, его простят, ведь никто не говорил, что ещё не поздно. Да и официальных бумаг он не видел, а значит ещё ничего не решено. Наверняка его простят, а все остальные, и надзиратель, и судья, сделают вид, что этой ночи не было. Его должны простить.
Антонио Д. допил виски, выкурил ещё две сигареты и присел на самый краешек кровати. Принцесса кокетливо повернулась к нему мордочкой и что-то мило пропищала. Антонио поцеловал её ушки, затем лобик и плавно перешёл к ротику, и ниже, и ниже, пока не добрался до сладкого ануса принцессы. Антонио Д. жадно впился в раскрывающейся бутон и убедившись, что смазал его достаточно хорошо, вставил в анус головку. Через пару фрикций, под завистливый ропот сокамерников, Антонио Д. лишился мужской невинности и заплакал.