Если я в чём и уверен, так это в том, что в своём мире могу защитить тебя. Но сможешь ли ты защитить меня в твоём?

— х/ф «Рейд»

В первой части нашего исследования мы узнали, как голландцы проникли в Ост-Индию и подчинили себе существовавшие там мусульманские политии. Сегодня мы поговорим о том, как голландцы укрепили свою власть над ними … чтобы вскоре её потерять навсегда.

Какой ответ на вызов джихадистов приготовили голландские исламоведы? Какой след в истории Индонезии оставили христианские миссионеры и усилия колонизаторов по улучшению имиджа доисламской Явы? Чем занимались исламисты Ост-Индии в годы Второй Мировой? И, на конец, почему голландцы, в отличие от британцев и французов, не сумели сохранить своё влияние в бывшей колонии? На эти и многие другие вопросы мы постараемся ответить в сегодняшнем материале.

Шрам на сердце тьмы

В начале 1870-х, когда только Африка оставалась неподелённой между европейцами, в Юго-Восточной Азии ещё оставались независимые туземные политии. К числу таковых относился и султанат Аче, который также являлся одним из крупнейших центров ислама в регионе. К этому моменту произошёл очередной скачок спроса на перец, и Аче, как большой экспортёр перца (ещё в 1820-х на султанат приходилась половина всего производства перца в мире), оказался в центре внимания. Момент был неподходящим, поскольку в султанате полным ходом шла деволюция власти: борьба местной знати с султаном погрузила страну в состояние анархии, и в регионе расцвело пиратство. Консервативное исламское духовенство Аче выступало в этом конфликте на стороне султана и продвигало идею полной передачи судебной и исполнительной власти от знати к шариатским судам. В итоге голландцы вторглись в Аче, чтобы навести там порядок. В авангарде сопротивления колонизаторам встали исламисты, что привело к 30-летней войне. По итогам войны голландцы захватили регион, но потеряли 30 тысяч человек, а местным это стоило 70 тыс. жизней. Собственно, продолжительность конфликта была обусловлена тем, что он вызвал большой отклик в исламском мире. Из Мекки на восток потянулся ручей проповедников, добровольцев и просто жертвователей на нужды сопротивления. Потоку людей и товаров помогло открытие Суэцкого канала, благодаря которому серьёзно увеличилась проходимость судов в этом районе.

На фоне этой войны, сердцем которой являлось исламское духовенство Аче, голландское правительство приняло решение более тщательно изучать ислам с целью замирить эту территорию после военной победы. Нельзя сказать, что до Ачехской войны голландцы совсем не интересовались религией своих подданных. Ещё в первой половине XVII века, при ОИК, для менеджмента компании составлялись руководства и глоссарии, в которых разъяснялись основные исламские концепты. Но этим дело и ограничивалось.

Всё изменилось, когда в годы войны против джихадистов в Ост-Индию прибыл ориенталист Христиан Снук-Хюргронье. В начале 1890-х он стал советником колониального правительства по вопросам ислама, поскольку он имел колоссальный опыт в исламских штудиях (достаточно сказать, что он совершил паломничество в Мекку, где успешно выдавал себя за мусульманина). Что характерно, он был очень плохого мнения об этой религии и её носителях.

Внимательно изучив ситуацию в Аче, он пришёл к заключению, что колониальные власти должны и могут уничтожить политический ислам, опираясь на туземную аристократию и власть адатов, в то же время придерживаясь принципа религиозной нейтральности и не отдавая предпочтения никакой религии. По его мнению, колониальные власти должны были уважать религиозные права подданных-мусульман, не просто сняв ограничения на паломничество в Мекку, но даже поставив этот процесс под государственный контроль и придав ему больший масштаб. Одновременно с этим Снук-Хюргронье предлагал создать полностью светскую систему образования для туземных элит Индонезии, на 100% подконтрольную голландцам и внушающую туземцам европейские ценности. Предполагалось, что комплекс этих мер в сочетании с продолжающимся экономическим развитием Индонезии приведёт к отпадению местных от ислама и принятию ими европейских порядков. У вас не возникает ощущения дежавю?

Всё правильно, точно так же думали русские завоеватели Туркестана. Единственная существенная разница заключалась в том, что Снук-Хюргронье полагал целью колониальных властей сначала создать «евроислам», который будет полностью лояльным к колониальным властям. Ввиду этого предполагалось, что не следует мешать распространению ислама в «непокрытых» областях Ост-Индии, где он способствовал отмиранию «ещё более непрогрессивных» вариантов жизненного уклада — например, матриархата среди народа минангкабау на Западной Суматре.

Надо сказать, у него был предтеча — Карел Фредерик Холле (1829–1896), сын чайного плантатора. Начало его работы на колониальную администрацию пришлось на 1840-е годы, когда управленцев куда больше заботили вопросы выжимания из местных крестьянских хозяйств нужных объёмов сельскохозяйственных культур, поэтому к нему почти не прислушивались. А зря, человек явно опережал своё время. Например, он предлагал сунданский алфавит, чтобы вывести сундов из арабской письменной традиции. Его идеи борьбы с политическим исламом опередили своё время, но до Ачехской войны на них никто не обращал внимания. Любопытно, что Холле женился на туземной женщине, и его шурин, Меса, был верующим мусульманином и даже совершил хадж. Впрочем, некоторые идеи Холле получили развитие — позднее, когда в начале XX века Снук-Хюргронье затеял масштабную пропагандистскую программу среди населения колонии, малайский («лингва франка» в общении между колонизаторами и туземцами) в издаваемых газетах начали переводить с арабского алфавита на латиницу с целью «деисламизации» местной культуры.

Не все из идей Снук-Хюргронье (на своём посту он проработал до 1906 года) были реализованы полностью, но сама его активность отражала тренд на вовлечение метрополии в жизнь колонии. Этот процесс начался ещё в первом десятилетии XIX века, когда у власти находилась бонапартистская администрация Германа Дандельса, наступавшая на местных правителей и занимавшаяся организацией труда туземных крестьян. Британские оккупанты продолжили этот тренд, как и наследовавшая им администрация королевства.

Закят* империи

В течение всего XIX века голландцы централизовали контроль над территориями, приобретали новые (Аче), «заново подчиняли» старые (в частности, Бали) и логично, что ближе к концу века озаботились вопросом о месте религии в местном обществе. В этот же период они занялись образованием местных элит и масштабными инфраструктурными вложениями. Хороший пример последнего: в 1867 году на всю Ост-Индию приходилось только 25 км железных дорог; уже через шесть лет протяжённость составила в 10 (!) раз больше, а к 1930-му в колониях было уже 7425 км железных дорог.

Можно сказать, что Голландия эволюционировала от коммерческой империи, в которой место генерал-губернаторов занимали торговые агенты с полномочиями послов, к полноценной европейской империи.

Как мы уже видели выше, контролировалась эта большая колония сравнительно небольшими силами. Это же соотношение сил сохранилось и в начале XX века: в 1905 году на 37 миллионов населения Индонезии приходилось только 15.8 тыс. белых солдат и офицеров армии и флота, которых подкрепляли 26.2. тысячи индонезийцев. Впрочем, сами они себя индонезийцами тогда не считали и идентифицировали себя сообразно месту происхождения. В частности, 68% туземцев в армии были яванцами и оценивали себя именно как уроженцев острова. В то же время «внешние острова» (т. е. за пределами Явы) начинали приобретать больший вес в экономике колониальной империи: уже в 1930-м 55.3% колониального сырья (кофе, нефть, чай и прочее) приходило с островов за пределами Явы. Ввиду этого колонизаторы стали большее внимание уделять развитию этих территорий, что вызвало недовольство яванцев и стало одним из поводов (но, конечно, далеко не единственным) к оформлению туземного политического движения за права коренного населения. В этом плане особняком стояла группа местных метисов (случившихся от браков между европейцами и туземцами), которые обладали всеми правами белых голландцев — это была группа лояльная, но не пользовавшаяся в среде несравнимо более многочисленных автохтонов влиянием и авторитетом. При этом голландский язык не был распространённым языком колонии. В этом плане Ост-Индия была уникальной европейской колонией: здесь колонизаторы предпочитали (!) общаться с местными и доводить до них директивы колониальной администрации на туземном малайском и даже не особо поощряли изучение голландского языка местными.

Слабым местом системы была недостаточность охвата туземных детей колониальными школами. Справедливости ради отметим, что голландцы серьёзно вложились в этот процесс: если в начале XX века в колониальных школах учились 265 тыс. местных, то через тридцать лет их стало 1.7 млн. Но даже тогда они представляли всего лишь 8% (!) от молодого населения колонии и 2.8% (!!) от всего населения — то есть абсолютное большинство индонезийцев оставались вне зоны досягаемости пропагандистских усилий голландцев.

Исламская компонента оставалась крайне неоднородной. Например, большинство яванцев (а это примерно 70% туземного населения Ост-Индии) являлись, в сущности, абанганами — то есть они не были фундаменталистами в вопросах ислама; из ислама они брали только часть внешних обрядов, но не глубокое содержание со строгим следованием шариату. Но ислам как идеология мобилизации работал очень хорошо, поэтому в колониальной Индонезии начали быстро возникать народные движения, в том числе с исламистским оттенком. Значительную роль в этом играли «импортные» знатоки религии: то были либо индонезийцы, возвращавшиеся с хаджа, либо представители компактной, но очень активной арабской диаспоры. В принципе, большинство индонезийских «хадрами»*, являлись, как это водится, торговцами и ремесленниками, но они привозили с собой и фанатичных проповедников, действовавших в ключе разжигания местной уммы. В конце концов индонезийский ислам развивался не в вакууме, и до Ост-Индии быстро доходили самые новые течения мысли в исламе — в том числе и панисламизм, поскольку после открытия Суэцкого канала сформировался другой, трансграничный интеллектуальный канал трансфера исламских текстов и идей «Каир-Мекка-Индонезия».

В принципе, исламизм был не единственной формой выражения недовольства — ведь основной причиной подъёма индонезийского национального движения стало правовое и имущественное неравенство; оно же послужило основным предметом всех дебатов. Характерный пример: первый профсоюз в Индонезии появился в 1905 году, для железнодорожных рабочих; сначала в нём состояли только европейцы, но очень быстро подавляющим большинством там стали туземцы — притом что они не обладали правом голоса. На первых порах мусульманские и трудовые мотивы переплетались так сильно, что различить их было нельзя. Но по большому счёту, сначала в массовом движении индонезийцев превалировал трудовой элемент. Религиозную часть взяли на вооружение, поскольку религию по старой памяти считали важной частью идентичности, «индонезийский — значит мусульманский». Достаточно сказать, что знаковая для движения за независимость организация под названием «Исламская лига» родилась в 1912 году как собрание антикитайски настроенных работников текстильной промышленности индонезийского происхождения. Но создание политизированных организаций давало возможность имамам и улемам, игнорируемым и нелюбимым колониальными властями, расширить свою зону влияния, и поэтому вскоре политический ислам стал частью общественной жизни пробуждающегося индонезийского общества.

Количество и размах деятельности трудовых и исламских движений сильно увеличились в ходе Первой мировой войны. Голландцы отвечали на всё это усилением полицейских и пропагандистских мер, но их ресурсы были слишком ограниченными, чтобы иметь длительный эффект. Экономический кризис 1930-х ограничил их ещё больше: полицейский штат расширять стало сложнее, а образовательные предприятия среди туземцев либо сокращались, либо не имели возможностей для расширения.

Впрочем, тут можно найти и позитивные [с точки зрения голландцев] тенденции. В начале 1920-х наметилось размежевание между непосредственно трудящимися (уже добившимися некоторых побед в плане повышения зарплаты и улучшения условий труда) и мусульманами (которым хотелось больше духовности). Также помогало и то, что за десятилетия усилий местной колониальной историографии (на которой выросли все образованные функционеры туземных движений) в истории Явы диспропорционально большое значение придавалось буддистской и индуистской составляющей, в то время как исламская компонента истории острова либо игнорировалась, либо объявлялась чуждой «народному духу». Идеалом для яванских трудящихся стал Маджапахит, местный аналог Киевской Руси или Древнего Китая — так давно, что не важно, а связи с объективной реальностью там ещё меньше. Голландское правительство уловило тренд и щедро спонсировало археологические изыскания в этой области и «реконструкцию древних яванских храмов доисламского периода». В общем, индонезийское общество, в котором и так хватало этнических и языковых границ, оказалось наэлектризовано до предела в результате создания раскола между «яванцами» и мусульманами.

Но и марксизм, и исламизм в равной мере доставляли проблемы голландской администрации, поэтому чем дальше, тем сложнее им было удерживать власть. По уму, им стоило выделить договороспособную и умеренную часть индонезийского движения и начать с ними переговоры — и либеральная часть «яванцев» для этого вполне подходила. Еще вариант — договориться с мусульманами, внушить им, что свой независимый султанат лучше общей большой Индонезии. Но в отличие от британцев, которые вывели дискурс антиколониального движения в Индии с «отнять все деньги у англичан и восстановить империю Моголов» на «развести мусульман и индусов по разным государствам», голландцы не стали играть в тонкие игры, и поэтому «яванский раскол» оказался временным (хотя и имел определённые последствия для истории независимой Индонезии). Протестное движение успешно распространяло общеиндонезийскую идентичность просто само по себе. Дошло до того, что к концу 1930-х в националистическом движении участвовали даже китайцы (!), по идее естественные компрадоры в колониальной структуре Ост-Индии.

С самого начала эпохи колониального владычества в регионе голландцы не особенно активно продвигали язык метрополии. Эта ситуация сохранялась и в начале XX века — по свидетельствам русского консула Модеста Бакунина, голландцы не поощряли изучение своего языка местными, предпочитая общаться с ними на малайском, о чём мы говорили выше. Из-за этого в период 1918–1940 гг. малайский язык (который потом стали называть в стране индонезийским) охватил все небелые сообщества колонии. Это находило своё отражение в печати: если после Первой мировой в Индонезии выходило 40 газет, то к моменту начала Второй мировой их было уже 400, и подавляющее большинство из них выходили на малайском.

Голландцы активно пытались «запрещать и не пущать», но в итоге просто упустили шанс поставить культурный мейнстрим под свой контроль. В конце концов, всё познаётся в сравнении: английский в Индии стал языком общения между разными народами, а в Индонезии голландский не укрепился, невзирая на то, что голландская империя была постарше английской.

В принципе, к концу 1930-х колонизаторам удалось временно подавить национальное выступление, но тут вмешалась война. В отличие от вишистской Франции, сохранившей под своим прямым управлением почти все колонии, Ост-Индия досталась голландскому правительству в изгнании. Поэтому в 1942 году Индонезия оказалась захвачена, а всех белых голландцев там просто интернировали в концлагеря и поломали всю систему колониального управления навсегда.

Голландская Ява в годы Второй мировой, отрывок из романа Джеймса Клавелла «Король крыс»:

— Я хотел бы попросить еды и воды, сэр, и если можно, ненадолго задержаться, чтобы отдохнуть.

— Ты называешь меня «сэр», когда три дня назад ты и другие белые называли нас «вогами» и плевали в нас?

— Я никогда не называл вас «вогами». Меня послали сюда, чтобы попытаться спасти вашу страну от японцев.

— Они освободили нас от отвратительных голландцев! Так же, как они освободят весь Дальний Восток от белых империалистов!

— Возможно. Но я думаю, вы пожалеете о том дне, когда они пришли!

— Убирайся из моей деревни. Убирайся вместе с остальными империалистами. Убирайтесь, пока я сам не позвал японцев.

— Сказано: «Если придет к тебе странник и попросит приюта, дай ему это и получишь ты благословение Аллаха».

Вождь смотрел на него изумленно. Орехово-коричневая кожа, короткий жилет — баджу, пестрый саронг и головная повязка — все, освещенное приближающимися сумерками.

— Откуда ты знаешь Коран и слова Пророка?

— Да славится имя его, — сказал Питер Марлоу. — Коран переводился на английский в течение многих лет многими людьми.

Он боролся за свою жизнь. Он знал, что, если сумеет остаться в деревне, он может найти лодку, на которой уплывет в Австралию. Он не умел управлять парусной лодкой, но стоило рискнуть. Плен был равносилен смерти.

— Ты правоверный? — спросил пораженный вождь.

Питер Марлоу колебался. Он легко мог притвориться мусульманином. Изучение Корана входило в его подготовку. Офицеры армии Его Величества служили во многих странах. Офицеры, следующие семейной профессии, обучались многим вещам, помимо официального образования.

В принципе, если отбросить в сторону японскую риторику про «Азию для азиатов», то драматических перемен в жизни местного населения не произошло и жить стало даже хуже (смертность выросла, а рождаемость упала). Сам по себе проект «совместной зоны процветания» ставил своей целью обеспечение Японии необходимым ей сырьём. «Освобождённая» Индонезия работала на нужды Японии, которая оставила у власти прияев и продолжала безжалостно выкачивать из страны все ресурсы, включая и трудовые (сотни тысяч индонезийцев японцы в добровольно-принудительном порядке отправили на работы в другие оккупированные страны). Но в целях купирования европейского влияния, японцы начали раскачивать местных националистов, которые потом поголовно встали на путь войны против Голландии. Собственно, индонезийские патриоты уже в начале 1930-х гг. предвидели возможность получения независимости по итогам вероятной японской интервенции, так что к подобному повороту дел оказались готовы. Им также помог тот факт, что большая часть Ост-Индии не была освобождена Союзниками в результате военных действий (в отличие от, скажем, Бирмы), поэтому окончание войны и возвращение голландских колонизаторов индонезийские борцы за независимость встретили во всеоружии и без существенных потерь.

Мусульманские лидеры тоже участвовали в деколонизации при японцах. Например, полевой командир Секармаджи Мариджан Картосувирьо при японцах развернул широкую антиголландскую деятельность и создал несколько крупных вооружённых отрядов, участвовавших в вооружённых акциях против голландцев во время и после Второй мировой. Но отношения между исламистами и японскими оккупантами в целом складывались неоднозначно. Например, наместников микадо напрягало упорное нежелание союзных мусульманских лидеров объявить войну Японии джихадом (японцы же не мусульмане), и они порывались запретить использование арабского (но сошлись на компромиссе: нерелигиозные предметы будут преподаваться в соответствии с японскими методичками). В целом японские оккупанты воспринимали ислам с тех же позиций, что и голландцы: эта религия виделась им как препятствие для эффективного управления, которое приходится терпеть. Поэтому с исламскими лидерами они сотрудничали с опаской. Это привело к тому, что в формировавшемся под японским крылом националистическом движении (которое стало зародышем правящих элит будущей независимой Индонезии) не оказалось значимых фигур политического ислама, и в политической программе место ислама было определено не очень конкретно, что потом сыграло свою роль в развитии страны. В этом есть известный парадокс — очень многие деятели эпохи войны за независимость вышли из семей верующих мусульман (сантри). Наверное, это роднит их с выходцами из джадидистских медресе тюркских регионов европейской части России, которые при советском режиме стали основными функционерами республиканских секулярных институтов.

После окончания войны голландцев ожидала война с вооружённым и готовым к восстанию народом Индонезии. Они по старой привычке пытались прокатиться на «английской попутке» и использовать британскую армию для завоевания своей Ост-Индии. Битва за Сурабаю, однако, стала не единичной полицейской операцией, но началом новой большой войны Индонезии за независимость. Голландцы сражались очень храбро, но проиграли эту войну, причём с треском: навязанную Индонезии «федеральную» структуру власти нового государства ликвидировали уже после окончательного ухода голландцев, и эхом этого стала гражданская война против региональных командиров в конце 1950-х. Что касается места ислама, то радикальные исламисты заняли неправильную третью сторону ещё в ходе войны за независимость. В 1948-м друг японцев Картосувирьо объявил себя имамом и создал на западе Явы исламское государство, и после изгнания голландцев воевал с бывшими соратниками в лице нового центрального правительства. Война этой политии (существовавшей, как и современное ИГ, за счёт обирания населения и набегов) против индонезийского государства продлилась до начала 1960-х, и уже индонезийские власти устраивали полноценные колониальные экспедиции на эти территории с десятками тысяч убитых, сожжением деревень и мечетей.

Упомянутое размежевание между «яванцами» и мусульманами в 1920-х привело к тому, что политический ислам оставался за пределами правительства Индонезии, хотя в 1950-х исламские партии пользовались популярностью в стране. Впрочем, этот праздник азиатской демократии закончился с установлением в стране диктатуры (сначала Сукарно, а потом Сухарто), и исламистов сначала вытолкали из легального политического поля, а потом и вообще начали убивать и преследовать (как, впрочем, и многих других диссидентов). Сыграло свою роль то, что большая часть офицерства в 1950–1960 гг. принадлежала к «яванской» культурной традиции, где, как мы уже говорили, ислам воспринимался как занесённый извне элемент.

По иронии судьбы, власти независимой Индонезии тоже получили 30-летнюю войну с исламистами в Аче, которая закончилась «боевой ничьей».

Но выходя за хронологические рамки нашего исследования, отметим, что в последние годы исламисты берут реванш и набирают силу в индонезийской внутренней политике.

Деколонизация также привела к исходу в Нидерланды примерно 300 тыс. человек небелого населения Ост-Индии. В основном это люди смешанного происхождения, туземные христиане или представители вестернизированных элит колониальной эпохи. Но были и мусульмане. Бойцы голландской армии родом с Амбона всю войну сражались против независимости Индонезии, и после получения страной независимости пытались отделиться и создать свою Южно-Молуккскую Республику. Они проиграли и свыше десяти тысяч молуккских солдат и офицеров уехали в бывшую метрополию. По просьбе лидера мусульманской части этой диаспоры Ахмеда Тана (насчитывавшей всего 300 человек или 2.5% от размера общины — подавляющее большинство молуккцев были христианами), голландские власти отделили их от молуккцев-христиан, признали уже заключенные в их сообществе исламские браки, взяли за зарплату имамов и проспонсировали строительство мечети для членов общины.

Свои для чужих в своей стране: христианство в Ост-Индии

Прежде чем мы завершим разговор об исламе в колониальной Ост-Индии, стоит поговорить о таком нетипичном явлении в мусульманских колониях, как христианские миссии. Например, в Русском Туркестане, Британской Индии и Французском Алжире деятельность христианских миссионеров ограничивалась, и основная работа европейских священников была сконцентрирована на нуждах уже существовавших там христианских сообществ и окормлении белых колонистов, которые изначально являлись христианами. Голландцы же, несмотря на репутацию людей, более интересующихся деньгами, вложили много времени и сил в христианизацию колоний.

К началу XIX века из 7 млн населения всего архипелага (включая территории, остававшиеся в собственности португальцев — потом их всё равно получили голландцы) примерно 85% населения являлись мусульманами, дальше шли буддисты и индусы, и совсем небольшим было сообщество христиан, составлявших 0.7% населения. Тем не менее европейские миссионеры не отчаивались и открывали новые миссии, на что колониальные власти смотрели позитивно, поскольку практически все миссии являлись больницами с докторами, которых вечно не хватало.

Любопытно то, как христианские миссионеры видели просвещаемое ими население. Немалую роль играла «авраамическая солидарность», поскольку миссионеры считали мусульман стоящими на более высокой ступени морально-нравственного развития, нежели представителей местных азиатских конфессий или язычников.

В принципе, усилиями проповедников удалось укрепить и расширить христианскую общину. Не будем говорить за всех, но там было много истинных подвижников и больших энтузиастов своего дела, которые обладали огромным авторитетом в глазах местных. Например, Людвиг Номменсен (1834–1918) выучил язык и традиции батаков, и участвовал в обсуждениях вопросов, связанных с использованием адатов. Альберт Крюйт (1869–1949) тоже хорошо знал местные традиции и мог пройти пешком всю территорию Центрального Сулавеси (две Бельгии).

Впрочем, более масштабному успеху помешали следующие препятствия:

1) В преимущественно мусульманских регионах христианство само собой стало религией низших страт населения — то есть рабов и вольноотпущенников. По мере того как аболиционизм укреплял свои позиции, этот пул новообращённых иссякал, а мусульмане не желали быть аффилированными с теми, в кого ещё вчера плевали. Дальше рост достигался только за счёт рождаемости среди уже обращённых и некоторого процента обращённых среди китайцев.

2) Позыв к обращению был направлен на индивида. Но происходило это в коллективистской среде, поскольку абсолютное большинство индонезийцев жили и трудились в составе общения. Ввиду этого коллективный прессинг оказывался слишком велик. В экономическом смысле это означало следующее: поскольку частной собственности на обрабатываемую землю у членов общины не имелось, то новообращённый христианин оказывался перед реальной угрозой лишиться средств к существованию. В этой ситуации миссии увеличивали свою паству или покупая небольшие наделы для новообращённых, или обеспечивая их работой в достаточном объёме — но по понятным причинам ресурсы миссий как работодателей были очень небольшими.

Но причины принимать христианство всё же имелись:

1) Христианство ассоциировалось с расой господ, и принятие этой религии в глазах некоторой части индонезийцев позволяло им получить статус выше. На практике это суждение не подтверждалось, поскольку бытовой расизм так или иначе ограничивал возможности неевропейского населения Ост-Индии. Но всё же этот фактор существовал.

2) Дешевизна. Достаточно сильный аргумент: христианство не требовало жертвоприношений или каких-либо серьёзных материальных жертв со стороны последователей, что было (и остаётся) несомненным плюсом.

3) Простота жизненного уклада. Кроме десяти заповедей, вполне разумных с точки зрения любого мыслящего индивида, там нет никаких особенных запретов — в отличие от ислама. Например, некоторые принимали христианство просто потому, что не хотели отказываться от свинины.

Тем не менее у миссионеров имелись однозначные истории успеха, ставшие результатом совпадения их интересов с целями колониальной администрации. Откровения Снук-Хюргронье власти восприняли как хороший повод ограничить влияние ислама там, где это возможно. И в качестве площадки для экспериментов они выбрали запад острова Флорес, где проживало множество разных народов, редко пересекавшихся друг с другом по причине отсутствия дорог и наличия горных преград. Только мусульманских политий там насчитывалось четыре штуки, и они сильно отличались друг от друга. Голландцы смогли толком подчинить эти территории лишь в начале XX века. Учитывая то, что значительная часть острова ещё не принадлежала ни к одной из крупных конфессий, то местные власти решили простимулировать христианизацию и призвали на помощь португальских католических миссионеров, которым оказывали всяческое содействие. К примеру, колонизаторы больше инвестировали в инфраструктуру христианизируемых районов, игнорируя мусульманские. Миссионеры воспользовались своим положением, и вскоре де-факто образовательная система в регионе оказалась под контролем миссий. В результате христианство пустило на острове глубокие корни, и уже в 1930 году правящим раджой всего острова стал католик туземного происхождения, вошедший в историю под своим европейским именем Александр Бароек.

Нетипичные лица яванского христианства Восточной Явы

Кроме миссионеров-европейцев активно работали также и местные толкователи европейской религии. Вот сжатые истории некоторых из них.

С. Л. Кулен (1773–1873) — сын русского эмигранта и яванской аристократки. Он совмещал христианские обряды с яванскими традициями и обычаями (включая мусульманские). У него было несколько семей — одна европейская на Сурабае, и та, с которой он жил в своей миссии на востоке Явы, где жила как минимум одна его местная жена. До нас дошла его молитвенная формула, сильно напоминающая суфийский зикр: «верую в Аллаха единого, нет Бога кроме Бога, Иисус Христос есть Дух Господа, который являет превосходство в своей власти».

Садрах Сурапраната (1835–1924) — ещё один интересный персонаж из местных. Он переделал христианство под традиции яванцев. Например, Иисуса он объявил «справедливым царём» (яван.: ratu adil) из местной мессианской традиции, христианскую церковь объявил мечетью, а себя её христианским имамом. В 1890-м его сообщество достигло отметки в 7 тыс. человек в 370 деревнях.

К концу голландского владычества «туземной» версии христианства придерживались от 20 до 60 тыс. жителей Восточной Явы. Представители «мейнстримных» миссий считали их фактически еретиками и конкурировали с ними за внимание паствы.

Христиане остаются значимой силой во внутрииндонезийской политике. Один из них, Басуки Чахая Пурнама, даже недавно стал губернатором столицы. И что весьма симптоматично, получил два года тюрьмы за оскорбление ислама ввиду беспрецедентного давления, оказанного на власти набирающими силу исламистами — из чего можно сделать некоторые выводы о возможных проблемах, которые ожидают Индонезию в скором будущем.

Заключение

Голландия — это уникальный пример европейской империи, которая показывает, как не надо вести дела. А именно — обладая в десятки раз меньшим населением метрополии вести диалог с колониальными подданными с позиции чистой силы. К слову, даже Российская Империя, обладавшая огромными ресурсами белого европейского населения и завоевавшая менее населённые мусульманские территории на Кавказе, в Поволжье и Средней Азии, вела на них впоследствии куда более тонкую игру. Голландцы умудрились провалиться практически по всем параметрам и даже настроили против себя китайцев, которые были их естественными союзниками в ограблении колонии. Ну и самое главное: голландцы столетиями игнорировали ислам, и соответствующая научная школа у них появилась совсем поздно, ближе к концу XIX века — то есть на заре индонезийского национального движения, когда было слишком поздно. Для имамов и улемов голландцы не ощущались носителями местной легитимности (в отличие от русского Белого Царя у мусульманских народов; или даже французских колонизаторов, в проповедях состоящих на колониальной службе имамов и мулл) — колонизаторов они воспринимали как периодически приходящих за налогами и сырьём оккупантов, каковыми голландцы и являлись. Ну а отсутствие усилий по введению голландского языка в повсеместное употребление местных диалектов окончательно похоронило возможность создания «голландского» культурного дискурса в Индонезии.

В принципе, происходящее в голландских колониях являлось альтернативным вариантом Британской Индии: что получилось бы на субконтиненте, если бы англичане не дали колонии определённого градуса политической автономии и не построили там политическое поле, на котором шла постоянная игра на понижение. Голландцы не стали дробить Ост-Индию на султанаты и республики, шпиговать националистическое движение предателями и провокаторами — и потому получили не «Нидерландское Содружество» со множеством слабых государств в регионе и бывшей метрополией в качестве финансового центра и политического арбитра, а единую сильную Индонезию, которая сегодня является значимым игроком в регионе. И да: если у Британии в бывших колониях сохранились значительные позиции, и для многочисленных местных лимитрофов англичане по-прежнему являются последней инстанцией, то голландцев изгнали из Индонезии с концами. Конечно, мы рассуждаем уже с позиции послезнания, но как можно было даже в 1923 году всерьёз считать, что небольшая Голландия сможет удержать многомиллионную Индонезию одними лишь репрессиями, не обращаясь к soft power?

К слову, подход Голландии — это то, как выглядит «эффективная стратегия Ермолова по умиротворению мятежных территорий» в популярном представлении значительной части правой общественности. В кавычках, потому что реальный Ермолов кроме проведения военно-полицейских акций строил за свои деньги мечети, заключал исламские браки и, в общем-то, проводил довольно хитрую многоуровневую стратегию замирения колоний, в которой насилие играло роль лишь одного из инструментов. А по сравнению с голландцами русский генерал выглядел вообще как чистый Макиавелли.

Впрочем, были у голландцев и интересные находки, не получившие должного развития. Главным образом, это использование «богатого культурного наследия» доисламской Явы, которое позволило расколоть складывающуюся нацию. Впоследствии этот раскол преодолели уже в независимой Индонезии, но путём больших жертв, и то лишь потому, что голландцы не сильно упирали на эту идею в своё время.

Также голландцы смогли оставить в этой стране заметный христианский след, что тоже является большим достижением — пусть они не сумели воспользоваться этим фактором в должной мере. Во всяком случае, в отличие от построек колониальной эпохи, такое сообщество может жить своей жизнью и оказывать влияние на внутреннюю политическую жизнь всей страны — а это дорогого стоит.

В любом случае Голландия прошла в своей мусульманской колонии очень долгий путь, и по его завершении оставила нам противоречивое, но ценное наследие, заслуживающее изучения.

Читайте ещё больше платных статей бесплатно: https://t.me/nopaywall